17:27 

На ветру, Кенпачи/Бьякуя, автор - Tasha911, макси, в процессе (9-12 главы)

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
Название: На ветру
Фандом: Блич
Автор: Tasha911
Бета: Jenny, Пухоспинка (с 9 главы)
Пейринг: Кенпачи/Бьякуя, упоминаются Иккаку/Юмичика, Бьякуя/Кайен, Кенпачи/НМП и др.
Рейтинг: NC-17
Жанр: Драма/романс/экшн
Размер: макси (на настоящий момент - 77 тыс. слов)
Предупреждения: Кучики у меня не бывает без пафоса и кимоно, а Кенпачи – без сквернословия. Модерн!АУ, обусловленный им ООС некоторых персонажей.
Статус: в процессе
Посвящение: Эта валентинка пишется для Пухоспинки-тайчо, которая хотела: Заракуйную АУшку про современность. Зарисовка про богатого аристократа и нефтяного магната из низов, встретившихся в закрытом клубе Готей-13.
В принципе, все условия заказа будут почти соблюдены, за исключением главного, наверное. Это никоим образом не «зарисовка» )))
Комментарий: выкладывается с разрешения автора

Главы 1-8

Читать дальше

Продолжение в комментариях

@темы: Фанфики, Слэш, Романс, Приключения, Зараки, Драма, Бьякуя, АУ, NC17

Комментарии
2014-01-03 в 17:30 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
Глава 10

Оставшись один, Бьякуя снова провел кончиками пальцев по шее. Боли он почти не чувствовал. Только легкое саднящее удовольствие. Все оказалось так просто и одновременно сложно. Он нащупал ахиллесову пяту Зараки. Этому человеку все время было чего-то мало. Себя самого, заработанных денег, достигнутых вершин. Кенпачи целовал его как человек, ласкавший в своей постели десятки самых соблазнительных тел, изменивший своей волей сотни судеб. И в этом он совершенно не уступал Бьякуе. Но все же было между ними одно существенное отличие... Зараки чувствовал как девственник. Он никогда никого не любил. Защищал и оберегал — да, но не поступался собственными желаниями ради другого человека. Окружающие его люди этого не требовали? Чушь. Все, кто привязан к тебе, всегда хотят большего. Понимания и немного родственной теплоты — как Рукия. Дружбы, которая должна что-то в тебе менять, которой жаждет Ренджи. Прощения собственных слабостей, права хоть кого-то в этой жизни сделать счастливым, что искала в их браке Хисана. Они против его воли научили тому, чего был лишен Зараки — способности слышать свои чувства и понимать их.

Бьякуя провел рукой по стенке купели. Когда этот гигантский горшок только привезли, и тот еще валялся пустым во дворе, один глупец оставил на его стене отметины, точно так же, как Зараки на его шее. Ох уж это желание все собой в чужой жизни отметить… Бьякуя усмехнулся.

— Почему я так хотел понять, зачем же нужны эти метки? Какую память они должны хранить? — Было время, когда собственное любопытство его забавляло. Пустая и немного безумная трата собственного времени. Почему-то близость Зараки возвращала его в детство. В те дни, когда он еще упивался собственной глупостью.

Шиба Кайен был тем, кого он не мог выбросить из головы, даже когда нуждался в абсолютном одиночестве. Потому что, вспоминая о нем, Бьякуя как будто усыплял собственные страхи. С Кайеном он мог решиться на многое и не бледнеть от злости, просыпаясь от собственного крика, пока кто-то успокаивающе сонно дышит тебе в ухо. Оказаться в запертой комнате, не задыхаясь от нервного напряжения. Он медленно, но научился, ходить, дышать, говорить. Стал не Кучики, а Бьякуей. И понял, как много в нем непоправимо сломано. Он радовался за Кайена, тот умел быть сильным, не подпитываясь своей ненавистью. Любимым даже последней дурой, что, заикаясь, пыталась вручить ему письмо с признанием в помятом конверте. Глядя на его поклонниц, Бьякуя смеялся, потому что это было забавно. Пока однажды не увидел, как покраснела шея его приятеля при одном взгляде на очередную девчонку.

— Нас зовут вечером в караоке. Пойдем?

Бьякуя растерялся, потому что на самом деле не знал ответа. Его не должно было волновать, как жил Кайен в его отсутствие. Им принадлежали только короткие дни летних каникул. Заросшая лесом гора, прохлада озера, до которого нужно добираться по подвесной дороге, и наставления старого Мастера.

— Ты как хочешь, а я не намерен тратить вечер на глупости.

Слова Бьякуи прозвучали довольно раздраженно, ему самому не понравился тон, но Кайен ничуть не обиделся.

— Охотиться на белок веселее, чем выть песни? Да ладно тебе, иногда хочется разнообразия. — Он обнял Бьякую за плечи. — Оттянемся? Я к Аки два месяца клинья подбивал.

Столько времени, потраченного впустую?

— Иди один.

Разве не Кайен просил, чтобы он меньше отвечал на звонки, пока был здесь с ним? Не его бесило, когда Бьякуя принимался изучать отчеты о финансах семьи или погружался в чтение книг, навязанных его учителями? Они договорились, что их время неприкосновенно. Бьякуя полагал, что сделка двухсторонняя.

— Это всего на пару часов, — кивнул Кайен, и что-то в его словах неприятно хрустело ледяной коркой зарождающегося равнодушия к их общим интересам.

— Как знаешь.

— Ты же не обиделся?

— А я должен? Кайен, мне безразлично, чем и кем ты интересуешься.

— Я так и подумал.

Какая может быть обида? Разве злости подходит такое скучное определение? Бьякуя был в бешенстве. Ему это даже нравилось. Запершись в четырех стенах, подальше от посторонних глаз, выпускать на волю своих бесов. Разрушать все, что подвернется ему под руку. Посуду, мебель, книги… В Токио он боролся с этой привычкой, окружая себя по настоящему бесценными вещами, сокровищами, причинить вред которым значило не только самого себя унизить несдержанностью, но и оскорбить память поколений людей, что ими владели. Помогало. К трупам он всегда относился с большим уважением, чем к живым, но этот дом принадлежал лишь ему и немного Кайену. В тот вечер было особенно важным, что и Кайену тоже. В стену летел именно тот табурет, на котором он любил сидеть. Его личная тарелка первой жалобно звякнула о бок чугунной раковины.

— Мог просто попросить, чтобы я никуда не ходил.

Бьякуя обернулся. Один тот факт, что он позволил себе забыть об осторожности, и Кайен сумел подкрасться незамеченным, невероятно раздражал.

— Мне нет дела до…

Кайен улыбнулся.

— Значит, до смерти переживали только стулья. Просто скажи…

— Что именно?

— «Ты мне нужен, Кайен».

— Это смешно.

— Тогда удачного вечера. Пиалу для чая разбить не забудь, знаешь же, как она мне нравится. Впрочем, меньше, чем ты. Она хорошая и симпатичная… Это про девушку и про чашку. Но ты важнее, тебя я люблю.

Бьякуя растерялся.

— Тогда зачем уходишь? Почему все, кто говорит мне эти проклятые слова, потом исчезают? В любви нет ничего хорошего, она долг и обязательство. Это чувство убивает.

Кайен пожал плечами.

— А мне казалась, что любовь делает людей счастливыми. Помогает им ценить и уважать друг друга. Жаль, что для тебя это не так.

Он развернулся и ушел. Бьякуя не знал, хочет ли его догнать, поэтому остался на месте. Кайен был не из тех, кто может долго обижаться. Это ведь просто ссора? Бьякуя не был виноват в его чувствах, единственное, в чем хотелась себя упрекнуть — это в том, что одиночество вдруг стало бременем. Он больше не находил удовольствие в тихих шорохах леса, долгих прогулках, занятиях с Мастером, на которых Кайен больше не появлялся. Бьякуя оказался прав, чужая любовь — бремя, которое давит на плечи. Но своя — не легче, не лучше, и хорошо, что он ее себе запретил.

***

— Я больше не вернусь.

Он застал приятеля в темном сарае для сушки трав. Не случайно конечно, пришлось выслеживать, но об этом Бьякуя предпочел не думать.

— Из-за того, что я тогда сказал?

— Нет. Слова ничего не значат.

— Хорошо. Я не хотел тебя обидеть. Хотя… Нет, Бьякуя, все же не хотел, даже зная, что ты человек, которого может оскорбить чужая привязанность. Может, поэтому я тебя избегаю. Не буду еще больше напрягать своей заботой.

— Я уезжаю учиться в Англию.

— Чем плох Токийский университет? — спокойно поинтересовался Кайен, привязывая пучки трав к вбитым в потолочную балку медным крючкам. Шаткая лестница под ним скрипела от каждого движения. Бьякуя вцепился в нее, чтобы та не визжала как беззубая старуха, расстроенная скорой кончиной. — Спасибо.

— Им управляет один из Готея. Я считаю, что клуб полезен, но не собираюсь обрастать в нем лишними связями. Делать долги, за которые потом придется расплачиваться.

— Ерунда. В Тодай каждый год поступают тысячи студентов, неужели ты думаешь, что Готей будет каждому предъявлять счет за полученные знания? Ты умный и сильный, тебе ненужно ничье покровительство.

— Говоришь, как мой дед. Только вы оба забываете, что я Кучики. Мы чтим традиции, мы не покидаем страну, даже тогда когда она охвачена огнем. Мы — Япония, переплетение веков, отголоски времен. Эта земля станет частью меня. Получив образование и возглавив клан, я больше не смогу принадлежать себе. Отправляться в долгие путешествия изучать чужие страны и культуры. Мне придется избавиться даже от интереса к ним. Я стану заложником своего имени. Мой отец пытался это изменить, но он мертв. Сила не любит солнца, ее не выставляют на всеобщее обозрение, а прячут в тени. Так ее носители дольше живут.

— Здесь достаточно полумрака, — тихо сказал Кайен. — Ты держишь лестницу, так просто толкни ее. — Бьякуя оценил предложение: в углу сарая возвышалась груда необработанных камней. Их привезли, чтобы укрепить восточную стену старого поместья. Она уже почти скрылась под землей из-за осенних дождей, размывших почву, которая стекала с вершин горы коричневой жижей. Бьякуя никогда не видел этого, ему принадлежали лишь летние дни. Он знал этот кусок мира, кусок своего леса… По-настоящему знал лишь со слов Кайена.

— Даже сгруппировавшись, ты пострадаешь. Скорее всего, сломаешь пару костей.

— Я не буду пытаться защититься и наверняка разобью голову. Если не насмерть, то ты всегда можешь обрушить на нее пару камней, сказав потом, что они упали случайно. Я говорю все это не потому, что я дурак или не хочу жить. Просто, Бьякуя, ты за своими словами прячешь даже не глупость, а фальшивую пустоту. У нас с тобой ведь так много всего! Если сейчас ты не столкнешь меня с лестницы, то я спущусь и поцелую тебя. Потом поеду за тобой в этот чертов Лондон, потом…

Бьякуя знал, что будет дальше, но он не попросил, а потребовал:

— Поцелуй.

Прикосновение теплых немного обветренных губ к его губам было таким осторожным, словно Кайен тоже знал, что случится потом. И боялся этого, потому что только дураки совсем не страшатся своей судьбы. Возможно, у них было немного больше причин, чтобы не краснеть из-за того, что они оба мальчишки. Причин зайти намного дальше этих щенячьих объятий. Потому что любовники становятся друг другу хоть кем-то. Потому что в пылу своего права с кем-то целоваться легко задать вопрос:

— Что бы ты сделал, если бы твоя мать не отомстила?

— Мы Шиба, целители, а не убийцы. Раны нужно лечить, Бьякуя. Нельзя наносить себе новые в надежде, что старые будут меньше болеть.

2014-01-03 в 17:31 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
Они были слишком разными. Что общего? Потери, летние дни и та проклятая любовь, которую легко выдумал Кайен и отчего-то почувствовал Бьякуя? Они хотели друг от друга такого же невозможного союза, как связка имен, нацарапанных на глиняном боку купели.

Бьякуя был счастлив, расставаясь с Кейеном, почти так же, как когда увидел его с рюкзаком за спиной у дверей своей квартиры в Кембридже. Потому что его приезд только делал боль острее, натягивал красную шелковую нить, которой с самого начала суждено было порваться. Только они оба лишь улыбнулись. Кайен заслужил своей преданностью не только его ночи, но и длинные разговоры за завтраком. Впервые, Бьякуя подробно отвечал на вопросы о своей жизни в Токио. Отчего-то Кайен разозлился, когда услышал о том, что дома его ждет новая строптивая игрушка — Абарай Ренджи. Он так взбесился, будто действительно верил, что Бьякуя может чувствовать еще кого-то. Не просто ощущать, ласкать руками или щекотать цепочкой поцелуев, но наградить словами, которые Кайен так жадно у него требовал, а Бьякуя так и не сказал. Не потому, что не умел лгать, не из-за того, что не чувствовал этой проклятой любви, просто произнеся их, он должен был согласиться на лечение, тогда как умел только болеть. Такой была его жизнь. Полной скорби, ненависти и борьбы за власть, которая позволит взять в руки оружие, кровью смоет его печаль. Какое простое и безупречное решение… Сказать «нет». Но это «Нет» глупо звучит, когда губы в него не верят. Он часто гнал от себя Кайена, но тот только улыбался, притворяясь глухим, а Бьякуе не хватала решимости обвинить его в глупости или излишним мазохизме. Когда лжешь, очень сложно презирать тех, кто не верит тебе.

Зараки Кенпачи еще не знал об этом, но уже начал лгать себе и другим. Он ждал его уже куда больше пяти оговоренных минут, а Бьякуя все еще не чувствовал себя отмытым или трахнутым. Когда у человека ничего нет, самое худшее, что ты можешь сделать — дать ему что-то нужное, прежде чем навсегда это отнять. Привязанность начинается с мелочей. Он чувствовал себя так, будто завязывает первый узелок связи на безупречно гладкой нитке судьбы Зараки. Тому не нужны все эти эмоции, но они у него будут. Потому что он ждет дольше, чем обещал самому себе, а Бьякуя знает, сколько муки все эти странные чувства и не понятные до конца эмоции причиняют. Он научит Зараки этой боли, если никакую другую тот испытывать, не способен.

Бьякуя с трудом выбрался из купели, опираясь на бортик здоровой рукой. В сарае не было зеркал, только потемневший от времени лист метала, защищавший доски стен от искр из расположенной под горшком печи. Среди потеков ржавчины и зеленоватой патины Бьякуя все же отыскал свое отражение. Поколения предков сделали все возможное, что бы при взгляде в зеркало ему никогда не приходилось морщиться от недовольства. Любовницам и любовникам даже не приходилось особенно лгать, уверяя, что его красота достойна работы скульпторов. В чем-то они были правы. Он и впрямь всего лишь изваяние, холодный камень. Его трудно было любить, еще сложнее желать.

— Ты слишком хорошо прячешь свою человечность, — как-то упрекнул его Кайен. — Таким вещам как статуи можно поклоняться, быть одержимым ими до фанатизма, но трахать мрамор… Пигмалионов не так уж много. Наверное, чтобы прослыть одним из них, надо иметь стальной член и невиданное безрассудство. У меня нет ни того, ни другого, просто повезло тебя немного узнать.

Что ж, Зараки Кенпачи тоже выпал этот редкий шанс. Что давал существующий расклад самому Бьякуе? Он выбрал верное поле для игры, то, на котором при должном желании умел притворяться теплым, иногда влажным от крови камнем.

— Это Мияко. Она учится на медицинском факультете по обмену, — Бьякуя холодно взглянул на девицу с сережкой в носу и собранными в хвост не слишком чистыми волосами. Кайен притащил ее с собою в паб, где они договорились встретиться и поужинать. — На каникулах она собирается в Камбоджу с врачами Красного креста, чтобы участвовать в гуманитарной программе.

— Будем делать прививки от гепатита, — буркнула немного смущенная девушка. — Он едет с нами, чтобы написать несколько статей. — Девица подхватила горсть картошки с тарелки Бьякуи и сунула ее себе в рот. — Теперь я могу идти? Вроде сообщила другу твои планы на лето, а утром у меня занятия по анатомии в морге, надо подготовиться. Бывайте, парни. — Она ничего не заметила. Ни ледяного бешенства Кучики, ни проводившей ее спину улыбки Кайена.

— Ты все равно уедешь в Токио.

— Уеду.

— Это моя работа и хорошая практика.

— Разумеется.

Кайен заставил себя отвернуться от двери и сесть.

— Бьякуя, попроси, чтобы я никуда не ездил. Мне под силу стать частью Готея. Дай мне немного времени, и мы сможем обо всем говорить открыто, мы сможем… Нет, не забить на все, что для тебя важно, просто как-то уживаться с этим. Быть вместе.

— Как ты себе это представляешь? Я Кучики. У меня будет жена, мой будущий сын должен унаследовать мое имя и клан. — Он не хотел это говорить; слова, сползая с языка, казались мертвыми червями. Липкими, противными, ненужными. Просто Кайен не мог, не должен был питать никому ненужных иллюзий.

— Я думал, тебе не нравится жить по чужим сценариям.

— Они мои.

— Не лги себе.

— Не переоценивай свое значение в моей жизни.

— Что ж…

— Именно.

Это даже ссорой нельзя было назвать. Они продолжали жить вместе до самого отъезда. Иногда обсуждали на кухне за утренним чаем планы на день. Вместе ужинали, спали, но больше не заглядывали в завтрашний день. После возвращения из Токио Бьякуя не обнаружил вещей Кайена. Он набрал номер и услышал вместо приветствия:

— Я переехал к Мияко.

— Что ж…

— Именно.

Все рано или поздно должно заканчиваться. Вот только если для улыбающегося Кайена, обнимавшего свою, вдруг ставшую более женственной и покладистой, невесту, все произошло своевременно, то Бьякуя не был готов поставить точку. Он не устраивал истерик, общался с Кайеном ровно и не отказывал его девушке в достоинствах, которые та обнаружила при более близком знакомстве. Мияко умела любить — не только себя, но и других. Ее сердце вмещало много лишнего, в нем нашлось место даже для Бьякуи. Он не смог ее возненавидеть, несмотря на то, что эта девушка отняла его не-одиночество. Он ее простил, так ему стало проще идти дальше. Но остался осадок, острый как стеклянные осколки, заставивший спустя много лет крикнуть в телефонную трубку. «Не смей умирать с нею! Ты нужен мне!». Произнести эти проклятые слова, чтобы услышать на том конце хриплый смех: «Больше мести?». Почему единственный раз он не смог солгать? Пусть бы Кайен не поверил, но после длинной паузы в ответ не прозвучали бы ровные размеренные гудки.

Бьякуя навсегда уяснил для себя, что разочарование — сомнительная награда для остающихся в живых игроков. Раны причиняют куда меньше боли, чем собственные ошибки. Шрамы заживают быстрее, чем уходят воспоминания. Зараки мог скалиться, глядя в дуло пистолета, но умел ли он терять что-то по-настоящему для себя важное? Жить или умирать с ощущением собственной беспомощности? Нет. Если человек не умеет чувствовать, он не знает горечи, а Кенпачи должно стать очень больно. Бьякуе нужно научить его этому. Добраться до самого дна этого человека, поднять с самых глубин накопившуюся там муть. Совершенно глупый план… Только ведь и он сам давно, отчаянно безумен. Готов зайти дальше, чем когда-либо в свой попытке понять, как именно он должен уничтожить этого человека.

2014-01-03 в 17:32 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
***

Войдя в дом, Бьякуя услышал звук работающего телевизора. Ведущий диктовал новые цены на нефть. Зараки становился богаче. Бросив на стол влажное полотенце, Бьякуя налил себе выпить. Спиртное обожгло горло, он наполнил второй стакан. У него давно никого не было, может, поэтому так хотелось поставить на себе очередной эксперимент. Страсть и ненависть… Эти два чувства должны быть в чем-то похожи. Застить глаза так, что мира вокруг уже не замечаешь. Заставлять кипеть кровь, запрещать пасовать перед самой сложной задачей. Бьякуя еще помнил то удовольствие, с которым убивал своих врагов в самом начале. Теплую липкую кровь на руках. Сладкий спазм в горле, который необходимо не просто сглотнуть с пониманием того, что ты сыт, наконец, что ты погасил свою боль чужой мукой. «Месть — это шаг назад», говорил Кайен и, возможно, был прав. Жизнь — это движение. Но в ином направлении Бьякуя идти не мог. Может он просто устал идти? Откуда уверенность, что с Зараки ему будет мало острого ножа? Страсть или ненависть? Чем именно он был одержим в тот миг, когда закрыл своего врага от пули снайпера? Почему не знал сейчас ответа на вопрос: «Это два разных чувства или я уже не способен их разграничить?». Впрочем, не попробовав…

Осушив второй стакан, он поднялся по лестнице, стараясь не держаться за перила. Ему нужна была эта фальшивая уверенность в собственных шагах и силах. Голый Кенпачи валялся на узкой кровати, почесывая старый шрам на бедре.

— Ты не держишь слово.

Зараки пожал плечами.

— А смысл? Ты же здесь. То, что твоей заднице требуется больше пяти минут, чтобы принять решение, меня мало волнует. — Он постучал рукой по колючему одеялу. — Присоединяйся.

Бьякуя выключил телевизор. Кенпачи сел и, облокотившись на стальную решетку изголовья, потянулся за бутылкой на тумбочке. Кажется, они оба, не сговариваясь, решили, что на трезвую голову совершать безумные поступки удивительно скучно. Подойдя к кровати, Бьякуя оседлал бедра Зараки, обняв его за шею здоровой рукой. Поза была достаточно удобной, чтобы не травмировать плечо. Зараки хмыкнул, отставил бутылку и положил ладони на его ягодицы, сжал их резко, почти до боли, намеренно оставляя синяки. Потом подался вперед, поймав губами сосок. Нежные прикосновения языка спорили с грубостью рук за право сорвать стон с его губ. Бьякуя на секунду подумал о том, чтобы удержать свое дыхание, не позволять телу утратить контроль над происходящим, но потом решил: «К черту!». Чуть откинув голову, он сдавил ногами бедра Зараки, медленно потерся об него, не скрывая собственного возбуждения.

— Твою мать! — тот был явно восхищен. Оторвавшись от его груди, он посмотрел на Бьякую. Если в Зараки что-то и было красиво, то его глаза. Расплавленное золото, полуденное солнце и хмель. На такой взгляд хотелось лететь, даже зная, что он тебя испепелит.

Бьякуя наклонился вперед, кончиком языка, провел по тоненькой ниточке шрама. Щека, веко, высокий лоб… Зараки выругался, прижимая его к себе, заставляя шипеть от боли и желания, мстить. Еще больше нежности, мягких прикосновений пальцами к мочкам ушей, поглаживаний сильной шеи, широкой, исполосованной не менее волнующими шрамами, груди. Секс — это власть, но в постели всегда правит не сильный, это поле битвы остается за самым щедрым. Бьякуя тратил себя без остатка. Не прятал рвущихся из груди стонов, не жалел ласк, откровенных и жадных. Он поглаживал ладонями твердые соски, покусывал горькую от травяного настоя кожу, точно зная, какие мышцы сладко заноют, если, чуть прихватить зубами. Умелые убийцы всегда безупречные, хотя и вечно скучающие любовники, потому что они слишком многое знают о телах своих жертв. Когда Кайен ушел, больше не с кем было спасаться от одиночества, и Бьякуя начал играть. Его любовницы и любовники сменяли друг друга, пока он не начал видеть в них лишь набор мышц и костей, предсказуемые реакции на свои отточенные движения. Зараки просто обязан был удивить его, отличаться в своих реакциях от остальных. Бьякуе было нужно слишком многое узнать о его чувствах. Простые, скучные ответы его бы не удовлетворили. Ему не нужен был очередной опыт, он хотел от этого ублюдка еще не изведанных чувств и откровений. Новых эмоций для себя или Зараки? Разве это важно?

Подушечки мозолистых пальцев прошлись по щеке Бьякуи, коснулись губ, скользнули во влажную глубину рта, требовательные и нетерпеливые. Тот чуть сжал зубы, наказывая их за наглость, а потом принялся то нежно посасывать, то ласкать языком.

— …ть! Я ведь знал, — голос Зараки был хриплым от желания. Он отнял пальцы, скользнул ими вдоль позвоночника Бьякуи, оставляя влажный след, а потом резко вставил один, преодолевая сопротивление мышц. – Под всеми этими ледяными корками ты просто огонь.

Бьякуя застонал, насаживаясь сильнее, потерся лбом о чужой лоб, прохладный от выступившего на коже пота.

— Ты будешь болтать или гореть?

Зараки разразился очередным потоком бессвязной брани. К первому пальцу присоединился второй, они задвигались внутри него резко, неумело, растягивая спешно и почти болезненно. Но Бьякуе нравилось эта ощущение. Порывистые толчки; такие же рваные, почти жестокие, поцелуи. Вцепившись пальцами в короткие волосы Зараки, он старался отвечать на эти поцелуи, не обуздывая любовника, а распаляя еще больше.

— Долго будешь возиться? — собственный голос изменился на низкий незнакомый рокот. Бьякуя взглянул в глаза Зараки, черные зрачки практически поглотили радужку. Хорошо, что Бьякуя тут не единственный, в ком истлело здравомыслие.

— Порву. — А что, если он хотел этого, именно этого? Стекающих по бедрам капель крови саднящей боли, что отрезвила бы, помогла до конца преодолеть это жадное безумие. Пальцы исчезли, оставив после себя пустоту, которую тут же заполнила огромная, скользкая от естественной смазки, головка. — Уже не так уверен?

Бьякуя с хриплым смехом откинулся назад. Насаживаясь до конца, он наказывал себя и свое тело, потому что дух выпороть сложнее. Сколько ни хлещи себя по щекам, в голове не прояснится. Она не перестанет врать себе, что эта боль прекрасна, такая резкая и одновременно тягучая, словно его напоили сладким медом, щедро сдобренным жгучим ядом. Бьякуя дышал животом, пытаясь привыкнуть, вместить в себя Зараки до конца, выпить его досуха, но дыхание срывалось, губы приоткрылись в немом крике.

Сильные руки обняли его, утопив в своем зное, чуть раскачивая, словно желали убаюкать, как будто он на самом деле мог отключиться, потеряться в этом огне, забыть… О боли, о самом себе. Зараки что-то шептал, но Бьякуя не слышал. Слова были лишь дыханием, касавшимся его шеи и скул, поцелуями, оставлявшими на коже алеющие метки. Он подался вверх, руки исчезли, давая свободу. Бьякуя мог вырваться, сбежать от нарастающего безумия, но вместо этого, почувствовав предательскую дрожь бедер, до крови вцепился зубами в нижнюю губу и рухнул, с криком со стоном, в котором было больше торжества, чем муки.

Зараки ответил ему тихим довольным урчанием. Плен его рук вернулся, не оставив Бьякуи ни капли свободы. Теперь он лежал, распластанный на чужой вздымающийся груди, мокрый, часто дышащий, срывающийся на крики, которые медленные глубокие толчки внутри выбивали из него вместе с остатками воздуха. Удовольствие стало сильнее боли, с его губ срывалась рваная песнь, но исполнял он ее не один, Зараки вторил ему собственным гимном почти животного траха, хриплыми стонами, бессмысленной бранью. Она становилось все звонче по мере того, как Зараки увеличивал скорость, толкаясь в него, побеждая… Проигрывая? Бьякуя уже не понимал, за кем осталось это поле, а кто втоптал свои знамена в грязь. От удовольствия его тело онемело и стало непослушным. Сладкой судорогой свело пальцы на ногах, во рту было сухо от крика. Он едва не застонал от разочарования, когда почувствовал липкую влагу собственного семени на их животах. То, как сжалось его собственное тело в ответ на пульсацию члена Зараки, выбрасывающего в него теплую сперму, стекающую по липким от пота бедрам – злило, мешая удовольствие с бешенством. Почему все должно было закончиться? Он не хотел. Отчего ему нельзя вечно гореть? Если не лететь, то хотя бы падать?

Зараки не спешил покидать его тело. Удерживая Бьякую одной рукой, он потянулся за выпивкой, глотнул виски, потом наполнил им рот и чуть подвинулся, укладывая Бьякую на здоровый бок, прижался к его губам горьким влажным поцелуем. Прокушенная губа защипала. Отстранившись, Бьякуя провел по ней языком и открыл рот, требуя еще выпивки. Он хотел, чтобы Зараки молчал. Потому что говорить было не о чем. Слова, конечно, найдутся, разные, циничные, даже злые, но потом. Сейчас они оба слишком устали для лжи. Тяжело дышали, неспособные справиться с истомой.

Кенпачи протянул бутылку. На его груди наливались кровью отметины от ногтей Бьякуи, шея алела красными маками несдержанности. Бьякуя не мог и не хотел вспоминать, когда он успел. Только обхватил губами стеклянное горлышко и сделал глоток.

— Хорош, — Зараки почти нежно отвел с его лба мокрые от пота пряди. — Я, считай, труп, если ты дерешься так же отчаянно как трахаешься.

— Лучше, — хрипло ответил Бьякуя.

Убивал он с куда меньшими чувствами. По сравнению с этим безумием его привычная ненависть была понятна и почти прекрасна. Больше он не мог путать ее со страстью. Когда его враги умирали, Бьякуя чувствовал только странный покой, недолгое удовлетворение. Сейчас он был взбешен. Зараки дал ему недостаточно информации. Всего лишь подбросил поленьев в сжигавший его огонь противоречивых эмоций. Вопросов стало только больше. Отчего-то Бьякуя чувствовал, что задать их ему нужно самому себе.

Кенпачи плеснул немного спиртного на пальцы, закинул ногу Бьякуи себе на бедро и ввел один рядом со своим снова наливающимся кровью членом. Бьякуя зашипел. Обжигающий жар этих прикосновений не оставил места мыслям. Он сомкнул свои зубы на ключице Зараки, выбил бутылку из его руки, та полетела на пол, облив их тела виски. Неважно, что стало только горячее и грязнее. Потом он все сожжет, этот дом, постель, тело своего любовника, а если до этого сгорит сам, то какое будет иметь значение все происходящее? Главное, выковать крепкую связь, цепь, которую не одному ему будет больно рвать или резать на части.

2014-01-03 в 17:33 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
***

Зараки даже не взглянул на лестницу. Его тело сорвалось в воду с высоты подвесного моста. Врезалось в обманчиво неподвижную гладь, взорвало тишину леса миллиардом прозрачных брызг наполнившихся солнечным светом, засверкавших радужными бликами, прежде чем исчезнуть. Бьякуя почувствовал, что в уголках губ появляется улыбка и стер ее ладонью. Он устал… От себя, от выдуманного равнодушия и необходимости анализировать все, что происходило в его голове. Еще три дня назад он был не человеком, а пеплом, теперь от него снова остались только обуглившиеся головни, но уже иные.

Зараки вынырнул, мощными гребками подплыл к узкой полоске каменистого берега и, подтянувшись на руках, выбрался на нее. Напряглись мышцы широкой спины, съехали почти на бедра мокрые штаны, позволяя разглядеть крепкую худую задницу, украшенную ярко-розовыми бороздами. На этом человеке было столько шрамов, что, казалось, одним больше или меньше уже не могло иметь значения, но Бьякуя ненавидел отметины, оставленные другими, и упивался своими. Он не лгал себе, он знал, что это за чувство, ревнивое и жадное, заставлявшее кончики пальцев гореть предвкушением новых меток. В юности он искал в этом чувстве если не спасение или надежду, то хотя бы не-одиночество, но сейчас все было по-другому. В эти последние дни он перерос мечты и страхи. Его изможденному телу больше не снились кошмары. Оно просто проваливалось в бездонную черную яму, чтобы проснуться от толчков в истерзанной заднице. Потому что Зараки не знал значения слова «хватит». Он не думал о завтрашнем дне, о том, как по капле утекает сквозь пальцы их странное оговоренное и выторгованное у собственной совести время, не рассуждал о капканах, в которые его гнали. У Зараки просто стаяло по утрам, и он подминал Бьякую под себя, бешено толкаясь в податливое тело. Потом благодарно целовал в мягкие распухшие губы.

— Давно у меня такого гона не было.

— Гона? — Бьякую не слишком волновало, что этот кобель сравнивал его с покрытой сукой. У него самого срывало какие-то внутренние замки. До желания смести со стола тарелки и, опустившись спиной на нагретую солнцем столешницу, вцепившись в лямку несвежей майки, потянуть любовника на себя со словами:

— В аду наешься. Там таких как ты зажаривают до хрустящий корочки.

— Ты не буддист разве? – только смеялся в ответ, пропитанный запахом трав и виски Зараки, рывком срывая с него брюки.

— Я Кучики.

— Ну, это многое меняет, конечно. Знаешь, а тебя и на этом свете удивительно приятно «жарить».

Наверное, это даже входило в его планы. Сделать Зараки таким. Почти счастливым, свободным от любых обязательств. Чтобы он думал только о нем, не вспоминал о своей компании или дорогих костюмах.

— Наверное, я так хорошо не трахался с тех пор, как по-настоящему не дрался. Теперь это все больше привилегия Мадараме. Скучно, когда стреляют другие, да, Кучики?

— Не знаю, — признавался он, чувствуя холод. — Я никогда не лишал человека жизни ради веселья.

— Блядь, ну не плакать же, — Зараки накрывал его своим телом, глядя в глаза. — Если тебе это поперек горла становится, то нафига браться за ствол? Пушка должна греть руку, запах пороха — щекотать ноздри. Огнем по венам, Кучики, иначе, зачем вообще расстегивать кобуру? Заставлять себя убивать? Это как насиловать бабу.

— Ты многих насиловал?

— Ни одной. Просто знал, что мне не понравится, когда подо мною орут от ужаса. Но тебя ведь не испугать, Кучики, ты для меня покричишь?

— Если прекратишь болтать и расстегнешь свои штаны.

Зависимость и подчинение. Что ж, Зараки был покладистым. Он шел по намеченному для него пути, тонул добровольно, не приходилось даже давить ладонью на макушку. Но Бьякуя отчего-то все равно злился на себя. Потому что до одури хотелось увидеть, с какими глазами Зараки стреляет. Поиск никому ненужной правды — это для таких как Абарай, тех, кто хочет знать о чужой крови что-то помимо того, что она соленая и теплая. Бьякуе и этих знаний хватало, воспоминаний о вязкой жиже на руках чужого жалкого страха оказывалось достаточно, чтобы преодолеть собственный ужас, отвращение, снисходительность. Почему же сейчас все по-другому? Он загонял по-настоящему сильного зверя. Тот испугается в конце, все боятся, все вспоминают… Не о деньгах или потерянной власти, о сыновьях, дочерях иногда самих себе, эгоизме жажде жить. Зараки тоже что-то выберет, а Бьякуя будет разочарован, потому что верного решения нет. Правильного страха не существует. Он как червоточина, грызет изнутри, пока не обнажит суть. Какой она будет у Зараки? А разве он уже не видит? Что сейчас в нем напоказ, не по-настоящему? Его безжалостная кровожадная улыбка? Его жадное умение жить, лететь, подбрасывать кого-то к небу без обещания поймать? «Он сотворил меня и посмел об этом забыть. Он не изменится, даже вспомнив. Отчего же я не лечу, отчего не могу запретить себе падать? Потому что хочу, чтобы внизу меня ждали чьи-то руки? Отчего мы по-разному понимаем свободу? Он будет благодарен тому, кто бросил, я — подхватившему?».

— Кучики, а ты не хочешь окунуться?

Из двух безумцев хотя бы один обязан помнить, чем кончается сумасшествие. Бьякуя медленно спустился по лестнице. Снял рюкзак со спины. Грести было удобнее здоровой рукой. Несмотря на то, что раненой он пользовался уже почти свободно, торопиться, разрабатывая ее или слишком нагружая, не стоило. «Хреново, если она подведет в нужный момент».

— Черт.

Кенпачи встрепенулся:

— Что?

— Я начал думать как ты. Подплыви и забери гранаты.

Зараки хмыкнул.

— Потом ты прыгнешь?

— Если захочу.

Зараки подплыл и забрал рюкзак. Держа его над водой, он добрался до берега. Снова вытянулся на нагретых солнцем камнях, бросив на Бьякую насмешливый взгляд. Тот разжал руки, камнем срываясь вниз. Страха не было, как и воспоминаний, что преследовали его в тишине собственного дома, только бодрящее покалывание прохлады. Нырнув, он слышал всплеск, с которым бросился в воду Зараки. Увидел его лицо, бледное от синеватой воды, хищное как у особенно ловкого угря, обвивающегося вокруг, тянущего на дно, впивающегося в губы, мешая вздоху. Но Бьякуе и не нужен был воздух или тепло. Он ответил на поцелуй Зараки, вцепился в голые плечи, оставляя на них новые метки, а оторвавшись, нырнул еще глубже. Стянул с Зараки штаны и распрощался с остатками кислорода, погружая в горло еще мягкий от стылой воды член. Задыхаться он предпочитал от собственной власти. От саднящей боли в глотке, распираемой наливавшейся кровью плотью, и шума воды в ушах. Сознание почти померкло, когда руки Зараки вцепились в его волосы, рванули, вытаскивая на поверхность, прижимая спиной к берегу, одним движением освобождая от брюк. Камни царапали кожу, Бьякуя жадно дышал, обвивая ногами бедра. Подаваясь навстречу первому толчку, второму, десятому, он потянулся за поцелуем легким, почти невесомым, и откинулся, провалившись в сочное сине-зеленое море над головой. В воде утонуть оказалось сложнее, чем в ощущении абсолютной свободы. Его взгляд старался навсегда запомнить это случайное мгновение, синеву неба и шепчущиеся кроны деревьев. Палящее солнце осыпало его грудь жаркими лучами, как Зараки осыпал его своими жалящими ласками. Он рвал зубами майку, чтобы добраться до беззащитной кожи плеч. Сминал ладонями ребра, до боли мешая дышать, а потом спросил:

— Нахрен я раньше вообще трахался?

И Бьякуя усомнился, а знает ли он ответ, когда грубые пальцы сжали его член, резкими рывками приближая разрядку. Такую ослепительную, что вместо солнца перед глазами замелькали темные точки. Зачем Зараки было так важно, чтобы он догнал его у самого финиша? Почему они должны лишить себя всего этого? Бьякуя лгал, что не помнит. Ответ был. Ушли только сны, но он знал, что они вернутся. Кошмары никогда не покидали его надолго.

— Ты чего молчишь, плечо болит?

Едва отдышавшись, Зараки ощупал повязку. К счастью, под пленкой она не промокла, да и к руке уже полностью вернулась подвижность — еще немного болезненная; но беспокоиться уже было не о чем.

— Стоило волноваться об этом раньше. Нет, мне не больно.

— Устал?

— Ты себе льстишь.

— Второй раунд?

— Теперь ты льстишь мне.

Зараки вздохнул, выбираясь на камни.

— Не понимаю, как ты устроен, Кучики. Минуту назад вроде был нормальным парнем, потом в твоей голове что-то щелкает, и она меняется местами с задницей. Когда надоест быть ублюдком — свистни.

— Я не умею.

— Быть ублюдком?

— Свистеть. Слева тропинка. Она труднопроходима после весенних оползней, но не для профессионалов. Нужно поставить несколько растяжек и мин. Этим займусь я, а ты обойди озеро. С востока увидишь ямы, неплохо бы их замаскировать. Раньше дно заливали смолой, но боевики Эспады не из тех, кто побоится испачкаться, лучше организовать что-то более надежное. Будем возвращаться, покажу тебе точку снайпера. С нее вся гора как на ладони. Займешь ее, когда начнем.

Зараки встал, натягивая штаны.

— Сам займешь. Я не в ладах с оптикой.

Бьякуя удивился.

— Почему? Может, просто не пробовал? — губы искривила усмешка. — Поверь, это у тебя в крови.

Зараки хмыкнул.

— Тебе придется быть очень убедительным, втирая моим генам, что глаза для снайпера неважны. — Он провел пальцем по шраму на лице. — Врачи объясняли, что там какой-то гель закачан, но больше ничего сделать нельзя. Со вторым все тоже не лучшим образом, в прошлом году хрусталик менял. В ближнем бою меня это не слишком беспокоит, но винтовку оставь для себя.

Бьякуя понимал, что выражение его лица не такое безразличное, как ему бы хотелась.

— И давно у тебя проблемы со зрением?

— Сколько себя помню.

Но этого не было в медицинских документах. Зараки просто не жаловался врачам? Похоже на него. Неужели расследование ответило не на все вопросы? Бьякуя взглянул на него и почувствовал злость. Живую и теплую, ее так не хотелась отпускать.

2014-01-03 в 17:35 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
***

— Что ты затеял, малыш Бьякуя?

— Я?

— Может, Зараки и выглядит как псих, являешься им ты. Клан Кучики в панике.

— Они это как-то демонстрируют?

— Молчат. Но я слишком хорошо знаю ваше семейство, чтобы поверить в это показное равнодушие. К тому же Абарай не Кучики, он места себе не находит.

— О чем рассказала Кууккаку?

Йоруичи вздохнула.

— Женскую дружбу недооценивают. К тому же ты звонишь из ее дома, а у меня определитель номера.

— Значит, обо всем. Проясни для меня один вопрос. Как давно у Зараки Кенпачи проблемы со зрением? Если потребуется, собери информацию о его работе на ЦРУ и приключениях в Южной Африке. Я щедро заплачу.

— Если останешься в живых.

— Предъяви счет Ренджи, он тебе не откажет.

— Значит, собираешься стрелять в него не просто потому, что тебе этого хочется, Бьякуя?

— Я никогда не обсуждал с тобой своих желаний. Как дела в Токио?

— Неплохо. Кераку объявил Готею, что о Койоте можно не беспокоиться. Подробностей никто не знает, это же Шунсуй. За выпивкой он готов говорить о чем угодно кроме покойников. Учитывая, что его темпераментная правая рука спокойна как дохлый тунец, я склонна верить, что они все уладили.

— Что у других?

— Кенсей со своей подружкой вычислили какого-то подрывника — почти мальчишка и в Эспаде новенький, информации на него не было, но бомбы делал отличные. Ему, как не засветившемуся, поручили устранить Ямамото. Старик гордый, решил сам разобраться, теперь валяется в больнице с ожогами, правда, мальчишка тоже валяется, но в морге. Халлибел покинула страну и вряд ли еще раз предложит свои услуги Айзену. Хицугая с ней «договорился». Остальным пришлось пройти через стычки с людьми Баррагана, но именно активность, с которой он расшвыривался своими бойцами, позволила отыскать его убежище. Правда, когда туда нагрянул Комамура с полицией, его ребята обнаружили только трупы. — Бьякуя не сомневался, что его собеседница сейчас улыбается. — Сой Фон выступила первой.

— С твоей подачи?

— Я давно не играю в якудзу, дорогой, но люди с татуировками не любят, когда кто-то топчет их землю. Гранц тоже не проблема. По крайней мере, так заявил Маюри. Кажется, наш ученый муж решил на время покинуть Японию, чтобы доказать одному зарвавшемуся немцу, что тот ничего не смыслит в том, каково это — быть истинным маньяком.

— Остальные не появлялись?

— Нет. Полагаю, они выбрали конкретную цель, рассчитывая на особенно щедрое вознаграждение от своего босса.

— Что ж…

Йоруичи его перебила.

— Надеюсь, от меня требуется нечто большее, чем сбор информации?

— Нет.

— Скучно.

— Мне стоит напомнить, что о нашем разговоре никто не должен знать?

— Кууккаку интересовалась, скоро ли ты перебесишься, и когда она сможет вернуться домой.

— Всему свое время.

— ЦРУ, — казалось, Бьякуя может видеть, как она недовольно хмурится. — Придется долго ковыряться в осином гнезде, если, конечно, не попросить помощи у Кераку.

— Попроси помощи у деда. Когда долгие годы кто-то следит за тобой, ты научишься не только заметать следы, но и станешь собирать сведения о тех, что дышат тебе в спину.

— Уверен?

— Уверен.

Он повесил трубку. В старом поместье Мастера изменилось многое. Идеальный порядок нарушали разбросанные вещи, Кууккаку покидала дом явно в спешке. Поднявшись с подушки у низкого столика с аппаратом, Бьякуя прошел в кабинет. Повсюду лежала пыль. Кууккаку была не самой лучшей хозяйкой в мире, от ее вещей всегда пахло машинным маслом. К тому, что важно для кого-то другого, она лишний раз старалась не прикасаться. Но все же кто-то в этой комнате бывал: стряхивал паутину если не со старинных книг, то с семейных альбомов. Бьякуя взял один из них. Первая же фотография, попавшаяся на глаза, заставила хмыкнуть. Снимок был сделан в жаркую летнюю ночь фейерверков. Сухонький старичок с веером в руке, застывший между Бьякуей и улыбающимся Кайеном, казался исполненным достоинства. Кууккаку на заднем плане тащила в кадр полного мальчишку, демонстрирующего фотографу язык. Бьякуя не мог не заметить, как старательно его изображению подрисовали рога, превратили выглядывающие из-под юкаты ноги в сатанинские копыта. Шиба Гандзю всегда был талантливым ребенком, хотя его одаренность почти не замечали. Слишком старательно он драл свою луженую глотку, отрицая привязанность к кому-то из родственников, лишь бы не показаться ранимым маленьким мальчиком, обеспокоенным тем, что его любят не так, как хотелось бы.

— Вот видишь, Кучики, иногда ненависть смешна. — Бьякуя резко обернулся. На миг ему показалось, что он услышал голос Кайена, но в дверях стоял его брат. Время не сделало их похожими. Гандзю все еще был грузным и казался нелепым в яркой косынке на голове, гавайской рубахе и спортивных штанах, растянутых на коленях.

— Я думал, ты уехал вместе с сестрой.

— Ты считаешь, Кууккаку все еще может указывать мне? — Гандзю огляделся по сторонам так робко, будто сестра могла его услышать, и тут же снова нахмурил кустистые брови.— Я Шиба, и это моя земля, что бы ни решил дед. Тебе она не нужна, Кучики, это ты должен сва…

Гандзю полетел лицом вниз прямо на грязный пол. Зараки вошел в комнату, подкинув в руке ржавую трубу.

— Только не говори, что не стоило этого делать. Я задолбался ждать на улице, а тут прилетела это индюшка. Очухается. У таких парней как он крепкие черепа.

Бьякуя ухмыльнулся.

— Да мне все равно по большому счету. Просто теперь придется его запирать. Сам потащишь наверх.

Кенпачи пожал плечами.

— Заряды я заложил. Знаешь, что случится, когда рванет? Если в этом доме есть что-то для тебя ценное, лучше забери.

Бьякуя взглянул на древне свитки в кожаных футлярах. Содержимое каждого он помнил наизусть, но это не делало его Шиба, и эта земля ничего не меняла, даже если старый Мастер верил в чудеса.

— Нет. Мне ничего не нужно.

— Тогда пойдем, — Зараки закинул Гандзю на плечо. Недовольно рыкнул: — Этому парню стоит похудеть.

Бьякуя смотрел на его спину, вздувшиеся на руках узлы мышц и крепкую шею. «Что, если все это мне просто нравится? Я помню не потому, что должен, а просто не получается иначе?». Вопросы не были такими уж глупыми, но ответы на них не могли сложиться из слов, которые он привык произносить. Кучики не делают долгов, потому что это единственное, о чем они помнят вечно. Не о своих чувствах или желаниях, только о необходимости платить болью или золотом, чужой или своей жизнью. Пока он ненавидел, мог быть Бьякуей. Злость делала его свободным. Не останется ее — у него уже не будет причины выйти за рамки собственной семьи, встать с трона из черного дерева, установленного в главном зале поместья; быть большим продолжения многовековых традиций; стать сильнее, чем часть Готея. Это то, чего он всегда хотел? Освободиться от одних оков, чтобы без тени сомнений заковать себя в другие? Да, так и было. Он оставил себе лишь одну конечную цель — право назваться лучшим из Кучики. Она вдруг оказалась достаточно близка, чтобы протянуть руку и коснуться ее… Как рукояти меча, для которого главное — не азарт битвы и право проливать кровь. Его меч Мурамаса навсегда будет скован ножнами. Кайен и Хисана, Рукия и Ренджи — все они были следствием решений, которые принял не глава могущественного клана, а ребенок, едва не задохнувшийся в машине, которая медленно шла ко дну. Погребенный вместе с трупами... Он жил и дышал лишь знанием, что однажды убьет каждого, кто похоронил его в соленой морской воде. Только эта мысль заставляла его идти вперед. И если окажется, что стрелять больше не в кого… Он успокоится? Остановится? Научится бесстрашию и равнодушию? Станет тем, кого хочет видеть в нем дед? Ложь. Его просто не будет.

— Зараки!

Тот обернулся.

— Пока этот дом еще стоит... — Бьякуя снял майку, чуть повел раненным плечом. — Да, нормально.

«Какая же я тварь, если хочу, чтобы это ты их убил, чтобы у меня была причина и дальше впиваться в тебя зубами, вырывая куски кровоточащего мяса».

— Ты долбанутый, — Кенпачи сбросил с плеча свою ношу и принялся расстегивать штаны. — Я это уже говорил?

— Так часто, что мне уже стало скучно тебя слушать. — «Но ты повторяй, пока мне не опостылело жить».

Разумеется, он не озвучил эту мысль, с Зараки вообще не зачем было разговаривать. Какая пустая трата времени, когда вместо этого можно лгать себе, что летаешь.

2014-01-03 в 17:37 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
Глава 11

— Твою мать, ну кто бы мне глаза выколол?

— Это можно устроить, — хмуро заметил Кенпачи, втолкнув Гандзю в камеру. У него яйца ныли от желания засадить Кучики, но этому борову слишком повезло с крепостью черепной коробки. А еще у него язык напоминал туалетную бумагу, по крайней мере, описал он картину, представшую перед его глазами, в таких выражениях, что Юмичика покраснел бы как долбаная девственница. Разумеется, Бьякуя тут же невозмутимо оделся и напомнил, что нужно возвращаться и нанести на карту установленные ими за день ловушки.

Как можно было оставаться такой ледышкой с внушительным стояком, с трудом упакованным в узкие джинсы, Зараки даже знать не хотел. Ему слишком нравилось злиться на Кучики. Это бодрило, бесило и наотмашь хлестало по щекам постоянным раздражением. На Ячиру он не умел сердиться по-настоящему. Она была его крохотной строптивой копией. Такая же бешеная и безудержная, не знавшая авторитетов и не желавшая изучать другой путь добиться своего, кроме честной драки, девочка. Ну, вся в отца. Прежде чем хорошенько пнуть ее, ему требовалось избить или изменить самого себя. А кому это нахрен надо? Мадараме и Юмичике? Эти двое придурков знали, с кем и куда шли. Внешне они сами готовы были переменам, но внутри так и оставались подранным в многочисленных уличных драках лысым псом и злобной шлюхой, которой клиенты явно недоплатили за ее унижения и ненависть к каждому из них. Такими они любили друг друга, такими нравились ему, и поэтому все их разговоры о деньгах, повышенном внимании к собственной безопасности и о том, что больше не стоит чесать яйца за столом во время переговоров, ни хрена не значили. Нет, он пробовал пожить, как того заслуживал, на то, что заработал, но все эти тачки и небоскребы, узкие в плечах костюмы и проститутки, гордо именовавшие себя актрисами, не могли сравниться с тем, что не продал или подарил, просто впихнул ему в руки Кучики. Страсть со свежей горечью лесного духа, полной луной над головой, ощущением щекочущей голую кожу травы, а, главное, бледной высокородной блядью, которая любила трахаться так, что из ее постели можно было выползти, только пошатываясь от усталости и на негнущихся ногах.

Что врать-то? Кучики пил его, глотал будто воду, а потом угрюмо морщился как от крепкой водки. Кенпачи ничем от него не отличался, добровольно подсаживался на эту дурь, новую для себя наркоту, точно зная — ломка, которая придет следом за этим безумием, ему не понравится. Он лишь отговаривался: «Меня давно так не пронимало. Подожду». Пистолет в кобуре приятно давил на плечо своей стальной тяжестью, а разжеванный колосок наполнял свежей сладостью рот. Черт! Он чувствовал жизнь… Он вставал на рассвете и, заботливо накинув на плечи змею, решившему забросать его яблоками, влажную от пота и спермы простыню, выторговывал себе немного одиночества. Кенпачи босиком спускался по лестнице, просто садился на крыльцо и смотрел в розовато-серое рассветное небо. Все казалось таким далеким… Стеклянная башня, которую он завоевал, и чувство неудовлетворенности из-за того, что победа оказалась не до конца чистой. Банки, нефтяные вышки и инвестиционные компании, тысячи людей в костюмах и ярких касках нефтяников, давно ставших большей частью Зараки-групп, чем он сам. Сильнейший игрок Готея… Ну да. Однажды он может перерасти всех их, кучку людей, считающих, что Вавилонская башня не должна быть построена. Он доберется по их головам до своей вершины. Свинцово-серого рассветного неба. Говорят, в нем ничего не прячется. Треплются, что абсолютной власти не существует. Но он бы проверил так это или все вокруг лгут. Зараки доверял только собственным глазам.
Он просто один из тех ходоков, которым нравиться бесконечно бродить, ведь любая остановка заставляет спрашивать себя: «На хрен вообще нужно это путешествие?». Чтобы Ячиру могла стать самой независимой девочкой в мире и никогда не оглядываться? Бред собачий. Чем выше она взберется по его плечам, тем пристальнее ей придется смотреть по сторонам. Только тьма позволяет слепоту, чем ближе к свету, тем более зрячим приходится быть. Понимать, что под тобою в кои-то веки человек, а не ступенька, на которую хочется встать. И даже странно, что это осознание связано для него с таким психом как Кучики, с его упрямой негаснущей ненавистью. Если бы Зараки так щедро бросал по куску себя каждой собаке, что осмеливается на него лаять, уже и костей не осталось бы, так какого черта он готов руку отрезать, чтобы эта бледная кукла, наконец, улыбнулась, а ее маска пошла трещинами?

— Вот обойдусь, пожалуй, — толстяк протопал к койке и рухнул на постель, встретившую его ржавым скрипом пружин. — Мне бы пожевать что-нибудь.

— Главного по кухне ты немного разозлил, — хмыкнул Зараки.

— Это ты про угрозы проклясть мой род до седьмого колена? — толстяк выглядел искренне изумленным. — Ну да, похоже, я разозлил Кучики. Бьякуя взбесился! — Парень пришел в восторг. — Так ему, засранцу, и надо!

— Да уж, в любимчиках он у вашей семейки не ходит.

— Ну почему же, Кайену он нравился. Мой брат был отличным парнем, с ним все хотели дружить, любая девушка была бы счастлива, позови он ее на свидание. Но ему понадобился этот… — Гандзю, судя по мимике, проглотил довольно крепкое выражение.

Зараки пожал плечами.

— Люди сами вправе выбирать из-за кого им сходить с ума.

Не похоже что бы толстяк обратил на его замечание внимание продолжая захлебываться свой обидой.

— Он из-за него уехал. Сначала в Лондон, потом обосновался в Токио и вступил в этот проклятый Готей. Мы с сестрой так обрадовались, когда он женился и завязал с этим придурком! Только дед ходил, словно в воду опущенный. Как же, его любимый Бьякуя остался один, некому ему задницу подтирать и называться приятелем этой равнодушной суки. Бред собачий! Ты сам однажды поймешь, что он делает с теми, кому нравится. Брат мертв, а дед… Он ведь его до последнего ждал. Посылал письма, хотел проститься.

- Ну и порадовали бы дедушку. Сложно что ли было?

- Думаешь, никто не пытался? Когда старик совсем слег, я поругался с сестрой и махнул в Токио. Думал, волоком ублюдка притащу, да только куда там. Охрана меня не только на порог поместья не пустила, так еще и по роже врезали. — Толстяк отвернулся к стене, шмыгнув носом. — Так дадут мне пожрать или нет?

Кенпачи вместо ответа повернув ключ в замке. Бьякуя сказал, что узнал о смерти старика слишком поздно. Он ему поверил. Чем выше пирамида, которую ты строишь тем труднее разглядеть, что осталось внизу. Иногда возникает выбор. Идти дальше или оглянуться. Кенпачи был из тех, кто редко смотрит назад. Он никого не имел права осуждать, пока сам цеплялся за камни, взбираясь на свою гору. От прошлого оставалось все меньше. Старое кресло, рыбная вонь.… Больше и вспомнить нечего. С каждым годом он уходил все дальше, терял все больше и больше.

Когда Кенпачи поднялся, Кучики сидел на кухне, чуть раскачиваясь на старом скрипучем стуле, и глядя на засиженное мухами грязное окно.

— Если собираешься морить пленного голодом, то я пас, проще сразу пристрелить.

— Возьми ему что-нибудь из холодильника. Там куча готовой еды.

Бьякуя завел за ухо прядь волос и взглянул на свои руки. Кенпачи почувствовал потребность его обнять. Не завалить, а просто погладить по голове. Желание было настолько странным, что он витиевато выругался и распахнул стальную дверцу. Остуженный воздух приятно охладил щеки, когда он наклонился, потянувшись за коробкой онигири.

— Тут есть с маринованным угрем, а ты вроде их любишь. Оставить?

Все произошло за долю секунды. Длинный столовый нож пролетел мимо его скулы, чуть оцарапав кожу, и вонзился в пакет с молоком. Рука тут же легла на кобуру. Он дважды выстрелил с разворота, скрываясь за стальной дверцей, Кучики бросил на пол стол, прячась за ним.

— Вижу, планы поменялись, — Кенпачи удивился тому, как бодро, учитывая сложившиеся обстоятельства, звучит его голос. Кажется, он начал уставать от игры в сиделку, почти романтических прогулок по лесу и траха на всех подвернувшихся горизонтальных поверхностях. — Мы снова враждуем?

Бьякуя медленно выпрямился, сжимая и разжимая пальцы поврежденной руки.

— Удовлетворительно. Завтра можно начинать операцию.

Кенпачи был даже немного разочарован. Он что, твою мать, какой-то тренировочный снаряд, а все веселье достанется другим? Почему-то даже мысль о том, что ему тоже перепадут сильные противники, не вдохновляла. Кенпачи с большим удовольствием схлестнулся бы со своим любовником. Мысль показалась такой шальной, что он оттолкнул дверцу, взял с полки пакет и, разорвав пленку, метнул в Кучики первый онигири. Эта сволочь увернулась.

2014-01-03 в 17:38 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
— Ну что за детские игры? — Второй снаряд эта скотина попросту проигнорировала, и тот разбился о его спину. Третий тоже не вызвал желания обернуться. Бледные хлопья риса прилипли к черным волосам, медленно скатываясь по гладким прядям. — Ну и кто из нас теперь сумасшедший?

Кучики, наконец, взглянул на него через плечо, скучающим, а оттого особенно ярким взглядам. Равнодушие возвращало ему краски, но Кенпачи больше нравилось черно-белое кино его гнева. Новая ступенька пирамиды? Кучики уже шагнул вверх, а Кенпачи остался позади? Вещью, которую с этой хреновой высоты даже разглядывать бессмысленно?

— Ты больше не хочешь меня прикончить? — прозвучало как-то обиженно.

— Я не знаю.

Кенпачи затошнило от такой честности. Разве он тот, через кого можно переступить? Забыть и вышвырнуть? Нет. Под его взглядом должны трястись, от энергии его бешенства у окружающих просто обязано сводить желудки липким неприятным страхам. Кенпачи может кого-то забыть, но его будут помнить. Потому что он никогда не отпускал то, что ему нужно, даже если у такого упрямства не было объективных причин. Жизнь, как норовистая лошадь — раз ослабил вожжи, понесла к обрыву. Где его пачка сигарет? Сейчас он бы выкурил вторую.

— Кучики?

— Что еще?

— Теперь я хочу пустить тебе кровь. По-настоящему хочу.

Бьякуя пожал плечами.

— Это скучно, на самом деле скучно и утомительно. Зачем убивать, когда нет причин?

Зараки хмыкнул.

— А как же сама схватка? Ты достойный соперник.

— У нас разные представления о том, что весело. Меня интересует конечная цель, а тебя захватывает сам процесс. Что с тобой будет, когда победишь всех мало-мальски пригодных для битвы врагов? Когда станешь так силен, что больше не с кем будет драться?

— На мою жизнь ублюдков вроде тебя хватит.

Бьякуя задумчиво улыбнулся.

— А что, если это не так? Я думал о том, как мне жить, когда у меня закончатся враги. Даже старался сделать хоть что-то, дабы, оказавшись беззубым стариком, не вспоминать лишь о ненависти, поражениях или победах. Только они, так или иначе, все затмевают.

— Так и должно быть.

— Мой дед говорит, что люди боятся того, что не вечны, спешат за отпущенное им время совершить невозможное, опередить бег часовой стрелки. Завоевать все вершины, словно с их высоты падать в могилу будет уже не таким бессмысленным занятием. Иногда, чтобы почувствовать вкус жизни, нужно остановиться и просто немного постоять. Посмотреть, как цветет сакура. Послушать дыхание спящей в твоих объятьях женщины. Разгладить пальцами первую сосредоточенную складку на лбу своего взрослеющего ребенка. Потому что, старея, ты начнешь понимать, что ценны были эти короткие паузы, а не извечный бег.

Кенпачи мог в ответ только ухмыльнуться.

— Мне везет. Не похоже, что я дотяну до беззубого рта и тысячи сожалений.

— Да, тебе везет, — кивнул Бьякуя. — Но я другой, у меня есть все шансы умереть с пониманием, мимо скольких таких минут я прошел. Но это ничего не изменит, пока я сам не в силах остановиться. Пока ненавижу судьбу за то, что она снова и снова навязывает мне саму возможность что-то изменить. Ты не умеешь быть счастливым и беззаботным человеком, Зараки, а я не способен даже просто «быть». Меня нет без этого бесконечного бега. Ты не хочешь попробовать останавливаться, а я не могу. Однако у нас есть право меняться…. Это хорошо? Я не знаю. Мне просто скучно. Хватит нам идти бок обок, Зараки. Еще немного, и я буду знать, как это прекратить.

Наверное, Кучики не многое мог добавить к сказанному. Он вообще был не слишком болтлив, зато размышлял порою часами. Вот только планируя завтрашний день, он забывал об одном. Кенпачи не муха, от которой можно отмахнуться. Решив влезть в его жизнь, этот ублюдок зашел на чужую территорию, теперь не только от него зависело, каким будет рассвет нового дня.

Кенпачи взбежал по лестнице. Кучики даже не дернулся в тисках его объятий. Он так и стоял, напряженный, с прямой спиной, натянутый словно струна.

— Что ты делаешь?

Кенпачи не понимал, зачем плодить сожаления, когда можно просто жить, но если Кучики нужна была причина себя грызть…

— Проклинаю тебя еще одним воспоминанием.

— У тебя не получится. Я верну телефон, утром наберешь кого-то из своих людей, сам должен знать в чьем окружении агент Эспады.

— Аясегавы. Он занимался подготовкой покушения на тебя.

— Тогда звони ему. Можешь не говорить где мы. Уверен, Шиффер способен перехватить сигнал, — Кучики повел плечом. — Отпусти. Мне нужно отдохнуть.

Если бы Кенпачи раньше не слышал его голос, срывающийся от бешенства, глубокий из-за гортанных стонов, он бы сейчас решил, что все эти дни трахал манекен, — столько в этом Кучики было безжизненного равнодушия. Не поддельного, настоящего. Его руки захотели сопротивляться этому показному бездушию, скучая, они скользнули по предплечьям. Ну, что опять взбрело в голову этому психу? Кенпачи заставил себя сжать пальцы, сильно, оставляя на бледной коже синяки. Его небритый подбородок потерся о чужое плечо, Кучики дернулся от раздражения и этим подписал себе приговор. Всего одна крохотная трещина на ледяной маске, но она заставила Кенпачи вспомнить, что все ломается. Что он не отпускает тех, в ком действительно нуждается, а Кучики ему сейчас нужен. Потому что этот ублюдочный вор способен украсить даже чужую агонию и заставить его жить.

— Значит, наскучило? Твои проблемы. Я еще не наигрался. Знаешь, так даже интереснее…

Кучики вырвался, собрался, чтобы нанести удар. Зараки оскалился в предвкушении. Засранец это понял и шагнул назад.

— Я не должен оправдывать твои ожидания.

— Прекрасно.

Глаза Кучики побелели уголки губ, скользнули вниз.

— Да что ничтожество вроде тебя может понима…

Кенпачи заткнул его поцелуем и тут же был укушен за нижнюю губу. Правильно. Тратить такой запал на ссору, когда можно оказаться в спальне, совершенно бессмысленно. Нет, раньше ему нравилось, до того, как он завалил Кучики, но теперь-то какой в этом смысл? Они знали, от чего бегут, что за дерево рубят, оставляя лишь щепки.

***

— Еда и выпивка, — Кенпачи просунул между прутьями решетки коробку и плоскую бутылку. Ключ от камеры остался валяться где-то на кухне, скорее всего, в луже прокисшего молока, рядом с холодильником. Кенпачи решил, что найдет его завтра, когда придет время отпускать их пленника.

Толстяк схватил еду и устроился на кровати, пождав под себя короткие кривые ноги. От рубашки он избавился, в подвале было душно.

— Ублюдки, вы хоть представляете, какие тонкие в этом доме стены? Меня от ваших оргий тошнит уже. — Вопреки собственным словам, Гандзю принялся набивать рот кусками копченого угря, пачкая пальцы в сладком соусе. — Таблетки от головной боли не найдется? Ты меня круто приложил.

— Анальгетики мы извели на Кучики, пока он болел. Обойдешься этим пойлом.

— Меня вообще надолго здесь заперли?

— Уйдешь после большой игры. Если повезет.

Гандзю нахмурился.

— Что-то мне подсказывает, ты сейчас не о городском первенстве по бейсболу говоришь.

— Что?

— У нас тут две школы, они всегда устраивают игру прямо перед летним фестивалем.

Чертов Кучики хорошо все продумал. На них, скорее всего, нападут ночью. В городе будет шумно из-за фейерверков, и одиночные взрывы или выстрелы на горе могут не сразу привлечь внимание полиции. Стоило признать, строить планы Бьякуя умел, как, впрочем, и осуществлять их. За несколько дней они превратили эту груду камней в настоящее минное поле, по которому не пройти без карты. Впрочем, противники тоже были серьезными. Тут ничего не стоило упускать. Это не война за старый рыбный склад. Не высадка на шлейфе под самым носом у китайцев, оно больше походило на…

2014-01-03 в 17:39 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
***

Удушающая жара. В грузовик, накрытый камуфляжным тентом, набились три десятка потных тел. Машину безбожно трясло на разбитой дороге, но, несмотря на это, некоторые солдаты пытались спать, как какой-то худой парень, привалившийся головой к его плечу. Он отпихивал его. Слишком жарко, чтобы работать чьей-то подушкой, но сосед только буркнул что-то сквозь дремоту. Вскоре чужая щека снова прижалась к погону на его форменной курке. Это уже бесило, но в затхлом воздухе накопилось слишком много усталости, чтобы злиться. Он обвел взглядом своих парней: кто-то резался в карты, используя вместо фишек патроны, один из солдат непрестанно чесал яйца, проклиная местных шлюх под вялые шуточки разморенных зноем товарищей.

Грузовик резко затормозил. Полог откинулся, впуская еще больше жары.

— Снайперы по точкам.

Мальчишка рядом проснулся, бросив на него испуганный взгляд.

— Тебе что, особое приглашение нужно?

Он даже не посмотрел на парня. Какого хрена вообще? Не разложи он новенького, это сделал бы кто-то другой. Местные шлюхи — как ходячие мины. От них можно подцепить такое, что потом врачи только руками разведут, и всю жизнь тебя уже ничего волновать не будет, кроме названия лекарств, которые нужно глотать по часам целыми горстями. Зато этот новобранец был чистенький. Приехал прямо из военной академии. Форма наглажена, волосы из-под фуражки торчат смешными кудряшками, еще не стриженные наголо из-за вшей и убийственной жары. Немудрено, что мальчишку первым же вечером прижали. Прямо за вертолетным ангаром. Когда он подошел, двое держали парня, а Робер, перекаченный чернокожий сержант с поломанным носом, похожим на свиное рыло, уже штаны расстегивал. Это там, в цивилизованном мире, остались педики, а на войне во всех горит желание еще немного пожить, выпить и потрахаться. Есть те, кто ебет все и вся и другие, те, кто не смог отстоять свое право не становиться чужой дыркой для снятия стресса.

— Всунешь ему, кишки выпущу.

С ним никогда не «бодались», даже старшие по званию. Друзья и чины это для других, нафиг они нужны, если все можно решить ударом под дых? На войне уважают не за разговоры по душам за бутылкой выпивки. Твои люди могут тебя ненавидеть, но пока дышат, прячась за спиной своего командира, будут его слушать. Он был сраным богом жары и мух, свою бригаду гонял так, что на тренировках парни кровью от усталости харкали, зато домой их в свинцовых гробах отправляли не слишком часто. Они это ценили, ну не дебилы же.

— Как скажешь. Раз новобранец приглянулся офицеру, мы порядок знаем.

Если мальчишка-снайпер и обрадовался своему спасению, то иллюзии питал только до тех пор, пока он не втолкнул его в свою палатку, прижав животом к раскладной кровати.

— Со мной или с каждым, кому придет в голову тебя нагнуть.

Парень оказался понятливым. Глотая слезы, стянул штаны и уткнулся лицом в подушку. Правда, потом прилип как муха к потной спине. Таскался следом, но к их общему удовольствию все больше молча. О себе особенно не рассказывал, на тренировках потел со всеми, хотя снайперов лишний раз не напрягали. Самое смешное, он все так же старательно наглаживал свои рубашки. Не подходил мальчишка для этой войны. Вообще ни для какой не годился. Таким место на базах во Франции, где в перерывах между дежурствами можно бегать по кафе и клеить надушенных девочек, толкая патриотическую чушь про миротворческие силы ООН и свои выдуманные подвиги.

— Нет, мне не нужно особое приглашение. Готов выполнять приказ.

Глядя на худую спину неловко выпрыгивающего из кузова паренька, он только хмыкнул. Спишет его в запас. Вернется в лагерь и сразу подаст рапорт. Может, снайперам и везет видеть войну только в прицел, зато через него можно разглядеть даже слишком многое. А этот пусть и дальше ходит в своей наглаженной рубашке и верит, что взялся за благородное дело. Все забудется со временем… И пыльные палатки, и отмороженные мудаки, ковыряющиеся в зубах чекой от гранаты. Просто парню не повезло. Ничего, откреститься, отмоется, отцелуется до боли в губах с как-нибудь девкой. Пройдет, отпустит… Его же самого со временем отпустило. Он почти забыл холод дома, в котором родился, взгляд отца, полный бешенства жестокого дрессировщика, который не знал иного способа подчинить себе кого-то, кроме кнута. Разочарование этого ублюдка женщиной, что родила ущербную зверушку, которой не приходилось страшиться боли. Ну как такую объездишь? Ему больше не было дела до всегда покорной, не повышавшей голос матери. Та слишком привыкла притворяться счастливой, носить мешковатые свитера, скрывая под ними синяки, и научила своему притворству его сестру, оказавшуюся настоящей трусихой. Он пытался сражаться за их свободу, но раба трудно избавить от поводка, если он так привык к нему, что другой жизни для себя уже не видит.

***

— Эй! Эээй!

Кенпачи вздрогнул, обнаружив, что стоит в жарком подвале. Гандзю смотрел на него с подозрением.

— Тебе плохо, что ли?

— Нет.

— Ты это, не помирай! Вдвоем с психом я точно оставаться не хочу.

— Сказал же, что в норме, — Кенпачи пошел к лестнице.

— Этот козел вышвырнет тебя, как ненужную вещь, приятель. Он всех выбрасывает, — пророчествовал ему в спину Гандзю.

— Мы еще посмотрим.

В доме было тихо. Он поднялся в спальню, обнаружил на кровати мобильный телефон и валявшуюся отдельно абонентскую карту.

Звонить или еще рано?

Вопрос, куда подевался Кучики, тоже не остался без ответа. Когда Кенпачи подошел к окну, то заметил, что в сарае, отведенном под купальню, горит свет. Присоединяться не хотелось. Он включил старый телевизор, убрал свою трубку и лег на узкую койку, вытянув ноги. Показывали глупую программу про экстрасенсов. Среди приглашенных шарлатанов мальчишка Хицугая выглядел бы белой вороной, не торчи за его спиной грудастая нянька. Странно, но ее аппетитные формы не повышали рейтинг программы, а придавали ей комичности. Кенпачи был почти рад, что с малышом все в порядке. Вот бы Ячиру немного его выдержки. Только его девчонка сейчас, скорее всего, металась по убежищу, изводя охранников и пытаясь прогрызть дыры в бетонных стенах. На Мадараме не было никакой надежды, он недолго мог выносить чужие капризы, а вот Аясегава ее живой не выпустит. При необходимости Юмичика и сам умел истерить как домохозяйка при виде пьяного мужа. О Ячиру сейчас можно было не волноваться.

Кенпачи переключился на экономические новости. Арабы все еще были суками, из кожи вон лезли, стараясь удержать цены. Он слушал комментарии аналитика, вглядываясь в цифры и стрелки. Казалось, что только вчера его ничего не волновало, кроме сводок с биржи и доходов собственной компании. Он рассчитывал, какую прибыль ему принесет сотрудничество с Готеем, мерил свой маленький мирок в миллиардах на счетах. Кенпачи покупал яхты, потому что они были положены ему по статусу. Потом продавал, покупал еще более дорогие, но ни на одной из них так и не вышел в море. Отдых был бесполезной тратой его драгоценного времени. Любовницы, личные самолеты, все это менялось, множилось и забывалось сразу после подписания очередного чека. Он ценил только деньги и власть, как будто способен был в обмен на них купить себе вечность. Но могло случиться так, что он не проживет даже завтрашний день. И это было хорошо, заставляло подумать о том, на что он потратил минувшие годы. Многое узнал о себе? Понял, что делает его счастливым? Может, это деньги? Чушь собачья. Чем больше их было, тем скучнее становилось. Он почти не виделся с Ячиру, единственным живым существом, к которому был хоть немного привязан. Она злилась, требовала внимания, а он только отмахивался: «Это ради твоего будущего». Нет, больше никаких частных школ для девочек, пусть ходит в одну их Токийских и каждый день проводит дома. Нахрена он платит своим помощниками такие деньги? Можно возвращаться в особняк и не за полночь. Ужинать с девчонкой, не крутить пальцем у виска, когда она в очередной раз заявит, что хочет стать кондитером, летчицей или дизайнером одежды для кукол. Это, в конце концов, ее жизнь и ее мечты. Какая разница, кем вырастет Ячиру, если она будет счастливой?

— Готов думать о чем угодно, лишь бы не вспоминать? — насмешливо поинтересовался он у потолка.

То, что промелькнуло в его голове недавно, не хотело исчезать. Нет, у него и раньше проносились под опущенными веками какие-то картинки, обрывки чьей-то судьбы, которые можно было счесть собственным прошлым. Иногда Кенпачи испытывал ощущение, что уже бывал в тех или иных местах, но всегда списывал их на бредни собственного подсознания или фантазии. Впервые воспоминание было таким ярким, но какая от него польза? Он не боялся того, что было, но и не гнался за уже утраченным. Если все время думать о том, что оставил в минувшем дне, не успеешь прожить сегодняшний. Даже если он был на войне и Кучики оказался не первым мужиком, которому Кенпачи засадил, кому какая разница? Люди все равно не станут относиться к нему хуже или лучше. Только так, как он им это позволит.

2014-01-03 в 17:40 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
Во дворе что-то грохнуло. Кенпачи встал и снова вернулся к окну. Кучики водрузил между кустов ржавую бочку и, взобравшись на нее, застыл в позе медитации, закрыв глаза и подставляя лицо легкому вечернему ветерку. Какой же он.… Вот еще одно доказательство, что прошлое ничего не стоит. В Бьякуе столько всего: красоты, ума, силы, воли и холодного бешенства, которое куда быстрее инстинктов реагирует на опасность. Он мог добиться чего угодно, но куда завела его погоня за минувшим днем? « В твою постель», — напомнил внутренний голос, и Кенпачи рассмеялся.

Не лучшее место в мире.

Желания Бьякуи были почти понятны. Чего Кенпачи искренне не хватало, так это знания, за каким чертом ему самому понадобился безумный принц клана Кучики. Почему он, а не рыжая, с ее высокой грудью, пухлыми губами и детской непосредственностью. Он не нуждается в тепле и доброте? Да бред собачий, всем этого понемногу хочется. До чего ему точно нет дела, так это до маски высокомерного ублюдка, которую носит Кучики, но ведь когда он ее снимает… Ну да, собираясь трахаться, тот стягивает не только одежду. В постели он совершенно наг в своих чувствах, и это невероятно заводит. То, как сильно Бьякуя его хочет, сводит с ума. Кенпачи чувствует себя бесценным, мать его, трофеем, и это одновременно бесит и заставляет улыбаться. Он еще никому не был так необходим, пусть даже как жертва планируемого убийства. Может, именно такое чувство и было для него важно? Жадное, злое, ничем не приукрашенное и оттого особенно настоящее. За деньги можно купить зависть, но не истинную ненависть. Ему так не хотелась, чтобы она погасла в Бьякуе, чтобы тому стало скучно охотиться, травить своего врага, бежать за ним следом или даже опережать. Никогда, ни одного человека в своей жизни Кенпачи не пытался удержать. Он не знал, как это сделать, не прибегая к замкам и решеткам, не понимал, зачем вообще тратить себя на того, кто потерял к тебе интерес. Но сейчас все было иначе, Бьякую он судьбе не собирался уступать.

Зараки открыл окно, отперевшись на подоконник.

— Эй. — Кучики даже бровью не повел. — Посмотри на меня или я спущусь.

— Ты мог бы мне не мешать? — Бьякуя открыл глаза, но разглядывал не его, а звездочку тлеющей спирали из благовоний, что дымила рядом с бочкой, разгоняя ночную мошкару.

Кенпачи проигнорировал вопрос.

— Ты многих убил?

— Хочешь записать мои ответы на телефон для последующего шантажа?

Зараки продемонстрировал пустые ладони.

— Я прикончил больше народа, чем должен был. Сейчас вспоминаю тот или иной случай, и иногда спрашиваю себя, зачем мне это нужно было? А потом иду и выношу приговор очередному конкуренту.

— Зачем мы говорим об этом?

— А ты никогда не спрашиваешь себя, какого хрена совершаешь тот или иной поступок, прежде чем снова потянуться за пушкой?

Бьякуя вдохнул, словно понимая, что от желания Кенпачи поговорить не избавиться.

— И каков ответ? Зачем тебе было нужно убить стольких людей?

— Мне так проще вести дела. Воспринимать окружающих как соперников и врагов. А какой самый быстрый способ избавиться от проблемы? Правильно, уничтожить ее. Только сейчас все немного изменилось. Я не мелкий босс из портового района, который может упростить себе жизнь сотней выстрелов. Даже начав давить политиков и чиновников как тараканов, ты только расплодишь еще более жадную саранчу. Приходится договариваться, ломать себя, ходить с поклонами, пить с теми, с кем даже за руку здороваться не хочется. Тебе ведь проще, да? Твоя благородная задница всегда вертелась среди всех этих интриг и расшаркиваний. Так какого черта мы тут, Кучики? Что тебе на самом деле нужно от жизни и от меня?

Все же у Бьякуи были поразительные глаза. Они не просто смотрели на людей, а вонзались в них, до крови ранили, и становилось больно, но не плохо. Лично Кенпачи даже казалось, что хорошо, когда с тебя сдирают шкуру. В такие мгновения охренительно трудно почувствовать себя мертвым.

— Может так получиться, что ничего. Если ты не солгал насчет своего зрения. Тогда все это не так уж важно. Мне придется многое обдумать, может статься, что ты стоишь не дороже пули, а я впустую потратил свое время.

— Что за «это» ты собрался анализировать? — Бьякуя промолчал. Кенпачи сел на подоконник, свесив ноги. Почему он почти не ощущал, что контролирует собственное тело? Ведь прежде чем идти к пленнику, Кенпачи осушил почти стакан целебного варева, но руки уже онемели, а стопы налились знакомой свинцовой тяжестью. — У меня есть остров в Саудовской Аравии. Отобрал у одного из должников моего банка практически за бесценок. Думал построить там отель и заработать еще больше. — Он усмехнулся. — Кучики, у тебя сколько денег?

— Тебе какая разница?

— А я даже не знаю, — признался Кенпачи. — Когда только начинал, с гордостью считал каждую заработанную тысячу йен, а теперь даже очередного миллиона долларов не замечаю. Давай, когда здесь закончим, махнем на море? Только мы вдвоем, парочка пистолетов и белая полоска песчаного берега. Там и решим, что нам дальше друг с другом делать.

Он ненавидел свои слова, они звучали как-то жалко. Он сделал все, чтобы никогда и ни в чем не нуждаться, а сейчас ему хотелась так… Можно было, конечно, просто украсть Кучики, развязать войну со всем его долбаным кланом и Готеем. Это было бы сложно, но почти весело, только ни черта не значило без согласия самого Бьякуи.

— Убью я тебя или нет, после этого решения у меня не останется ничего, кроме обязательств перед собственной семьей. Если меня прикончишь ты, все это уже будет уже неважно.

«Какого черта мне так грустно?». Кенпачи спрыгнул, подошвы армейских ботинок ударили по утоптанному грунту, поднимая облачко пыли, но он не почувствовал ничего. Тело, наконец, беспрекословно подчинялось, но уже совершенно ничего не ощущало. Ни прохлады или жара кожи Кучики, когда он сжал его лицо в ладонях, ни прикосновения к его бледным губам. Кенпачи ненавидел это состояние, механику заданных действий, свою безупречную рассудочность. Может это и обеспечивало им с Кучики пародию на взаимный интерес? Бьякуя хотел быть именно таким, но не мог, Кенпачи был на это способен, но ненавидел свои возможности.

— Знаешь, почему я позволил тебе все это сотворить с нами? — Кенпачи немного отстранился. — Когда человек вроде меня говорит врачам, что заплатит любые деньги, а они, зная, что у моих подчиненных репутация мстительных ублюдков, отвечают, что шансов меньше, чем на пятьдесят процентов, и отказываются браться за операцию — это хреново. Почти наверняка означает, что я не просто не жилец, скорее, потенциальный овощ, которому через пару лет даже говорить будет сложно. Я не хотел для себя такого существования, но учитывая их прогнозы, мне слишком многое нужно было успеть. Не было времени думать о смерти. Только когда ты заслонил меня от пули, я понял, что это для меня важно. Самому выбрать момент. Пистолет или нож в руке, свободу от обязательств перед кем бы то ни было. Даже того, кто нанесет мне последний удар. Ты идеально подходишь, Кучики. Тем, что не врешь, будто хоть что-то смогло бы сложиться иначе. Значит, все правильно. — Он прижал ладонь Бьякуи к своему животу. — Выстрелишь вот сюда. — Агония будет недолгой, но очень мучительной, потому что я напьюсь твоей отравы так, что кровь зашумит в висках, и почувствую все. До последнего буду оставаться в сознании, может, даже сумею разглядеть, кто за мной явится. Для меня это важно, Кучики, посмеяться напоследок. Я не так уж бездарно проебал свою жизнь, и смерть не увидит в моих глазах сожаления или страха. — Он оторвал ладонь Бьякуи от своего живота и прижал к губам. — Вот тебе моя слабость. Не подведи меня.

Кенпачи резко развернулся и на негнущихся ногах пошел к дому.

— Я сделаю, Зараки, — голос Кучики прозвучал спокойно, но глухо как шорох листвы. — Даже если у меня будет сотня причин и дальше тебя ненавидеть, превратить твои последние часы в ад на земле, я просто тебя прикончу.

Он подумал, что все же был еще один сценарий. Раскаленный от жара песок, такой белый, что похож на мраморное крошево. Загорелый Кучики, своим прохладным взглядом всматривающийся в горизонт, и Ячиру, гоняющая по берегу мяч. Он сам, сжигающий слезящиеся глаза, неотрывно следя за солнечным диском. Какой итог мог оказаться предпочтительнее? Кенпачи не знал. Просто причины посмеяться над смертью были бы у него разными.

— Почему? — он тут же обесценил вопрос, который сам задал. — Я так сильно тебе нравлюсь?

— Ты делаешь меня живым, — долбанный Кучики оставался болезненно серьезен. — Но мне это не нужно. Ни одному из нас на самом деле не нужно.

— Ты прав, — Кенпачи кивнул. Только в животе появилось острое чувство, противоречащее послушной подвижности равнодушного ко всему тела. Потому что Кучики не лгал, а у него самого для первого раза вышло даже слишком хорошо. Судьба наконец поставила Кенпачи подножку, через которую он не смог сходу перепрыгнуть.

2014-01-03 в 17:41 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
***

— …ть. Я вешаю трубку.

Аясегава всегда был умной куклой, хоть и слишком размалеванной. Ему хватило и той информации, что босс жив. Подвергать его лишней опасности Юмичика не собирался.

— Только посмей.

Он продиктовал цифры нового номера, но Кенпачи даже не попытался их запомнить. Важнее было проверить разложенное на столе оружие. Хорошо, что он всегда требовал от своих людей только одного: уметь вовремя заткнуться, понять, что пока не всадишь Зараки нож в спину, тот всегда будет главным. Его приказы могут обсуждаться до хрипоты, часами критиковаться за бутылкой хорошего скотча, но исполняться они должны неукоснительно.

— Как Ячиру?

— В порядке, — голос Юмичики был хриплым, будто тому не хватало воздуха. Гул шагов по каменным плитам… Наверняка сейчас бежит в офис службы безопасности. Спешит убедиться, что сигнал перехвачен. — Бесится.

Последнее слово стоит любых заверений, потому что правдиво. Кучики, следящий за временем, дал отмашку. Отключив телефон, Кенпачи размешал трубкой содержимое стакана. Дешевому виски и остаткам варева из кастрюли не повредит немного пластикового привкуса.

— Зря.

Скорее всего, Кучики говорил о сочетании алкоголя и целебного пойла, но это больше не имело значения. Кенпачи всегда жил только по своим законам, да и умирать не собирался по чужим.

— Твое здоровье.

Бьякуя в ответ только посмотрел своим колючим взглядом и промолчал. Он, похоже, даже к собственному безумию подходил со всей возможной ответственностью. Проверил каждую деталь винтовки, несколько раз пересчитал короткие клинки для метания, прикрепив к бедру ножны, похожие на ленту. Но больше всего Кенпачи бесили две фигни в центре стола. Нет, он, разумеется, знал, как выглядят самурайские мечи, и помнил о том, что коротким в случае чего можно вспороть себе живот, но они, черт возьми, живут во времена гранатометов, ядерных боеголовок и баллистических ракет!

— Если ты собрался сражаться этим, я… — Ну и что добавить к сказанному? «Сваливаю»? Бред собачий, они слишком далеко зашли, чтобы поворачивать назад. Заигрались в бесов. — …Пожалуй, приду к тебе на могилу.

— Не получится. Кучики сжигают, а урны хранят в фамильной усыпальнице. Туда не допускают посторонних.

— Жаль, я бы с удовольствием осквернил твое надгробие.

Бьякую отчего-то больше не задевали его слова. Он равнодушно положил на стол наушник беспроводной связи.

— Если я не переоцениваю Шиффера, пользоваться этим лучше в случае крайней необходимости. Надеюсь, кодовые обозначения основных точек ты запомнил? Места закладки патронов и медикаментов?

Кенпачи кивнул. Между ними на столе лежала даже слишком подробная карта, начерченная, по его собственным словам, еще юным Кучики, к которой этот Бьякуя добавил несколько деталей и пометок. Что ж, мальчишкой он не жадничал, раскрашивая лес зеленым, а озеро темно-синим цветом. Это с возрастом стал лаконичен и тратил время лишь на мазки тушью.

Почему Кенпачи чувствовал себя так, будто у него на зубах песок скрипит? Слова слишком сухие? Он отхлебнул виски, но тот отчего-то показался ему раскаленным, как расплавленное золото, захотелось запить этот жар. Жадно наглотаться воды, а если не поможет — сунуть голову в морозилку и жевать лед, чтобы на зубах захрустело стылое крошево. Он распахнул холодильник, потянулся за пластиковой бутылкой, но стоило пальцам коснуться ее, в голове громыхнул взрыв.

***

Один, другой, третий… Бесконечная череда автоматных очередей. Все это грохотало недостаточно далеко, чтобы избавить его от настороженности. Он лил на голову теплую воду, смывая с лица грязь и копоть, а взгляд скользил по почерневшим стенам присосавшихся друг к другу как пиявки домишек. Из того единственного, в окнах которого еще остались грязные стекла, его бойцы вытолкали нескольких местных. Наверняка те не оказали никакого сопротивления. У него и его ребят правило: если из дома прозвучал хоть один выстрел, то сначала в двери летят гранаты и только потом приходит очередь солдат. На войне сказок о мире и миротворцах друг другу не рассказывают, тут даже не живут, выживают. В своей первой взятой деревни он потерял рядового. Тот кинулся успокаивать беременную бабу, кинувшуюся под колеса одного из грузовиков. Она на ломаном английском тоже орала что-то о мире. Потом расхохоталась и взлетела на воздух вместе со своим пузом и дурачком, что хотел ей помочь. Он тогда многому научился на чужой ошибке, вот только солдат вымуштровал лучше, чем самого себя. Его все еще передергивало, когда похожему на скелет старику прикладом сломали челюсть лишь за то, что он подозрительно дернулся в сторону, пытаясь жестами объясниться с военными. Это был не человек даже, а высохший на солнце таракан, выплевывающий на сухую землю гнилые зубы. Разумеется, он не виноват в том, что в их мире взрываются даже отжившие свое насекомые.

Он не стал одергивать ребят, только хмыкнул. Его ублюдки в касках ничем не лучше повстанцев. Они тоже временами выходят из-под контроля, но тут он хозяин ситуации. Самый сильный падальщик в стае таких же шакалов, которым сегодня приказали не рвать на куски трупы, а охотиться на таких, всю жизнь ковырявшихся в дерьме жуков, как этот старик. Вот только если бы еще не запомнить лиц тех, кого давишь… Идеальный солдат не чувствует боли? Такой вояка само долбаное совершенство? Нихрена. Истинный убийца не видит лиц, не помнит, что большую часть времени не сражается с сильным и опасным противником, а разменивается на ловлю почти седых блох.

Старик был не единственным, кого вытолкали из дома. Полный темнокожий парень, старательно прижимающий ладони к затылку на ломанном английском пытался объяснить:

— Я есть доктор. Мы не принадлежать к вооруженным группировка, эти человек мои пациенты. Не мы грабить колонна с гуманитарным грузом.

— Это тогда откуда? — поинтересовался солдат, вытащивший из дома не пленника, а крохотную картонную коробку с медикаментами. Похоже, новичок, раз задает такие глупые вопросы. Он даже не стал считать другие богатства, которые выносили на свет, вроде ящиков тушенки и консервированного супа.

Ну, кто повезет помощь в это поселение? Маленькие деревни не волнуют больших людей. Им подавай города, где можно строить заводы. Они кормят только тех, кто способен решить судьбу этой паскудной страны. Местные повстанцы давно превратились в грабителей с большой дороги, но они — единственная надежда этих медленно подыхающих людей. Толстого доктора, который вынимает из этих ублюдков пули в обмен на тушенку и лекарства. Ему наверняка похрену, что происходит с его родиной, пока вокруг ходят плачущие дети с раздувшимися от голода животами. И, тем не менее, толстяк еще во что-то верит. Настороженно, но достаточно смело, чтобы затянуть окна белыми простынями, стоять, задрав руки за голову, стараясь не смотреть на сгоревшие дома вокруг. Они ведь миротворцы, они должны служить этой хрупкой надежде, долбаному белому цвету.

— Я бы не брать эту еду, будь у нас другая! — в словах дока уже не вызов, а отчаянье. — Люди не убивать за лекарства, найдись тут аптека.

И отбили-то всего два грузовика с гуманитарной помощью у колонны, которую должны были охранять американцы, а разгребать за ними дерьмо даже не французам… Их цепным псам. Впрочем, он знал, на что шел. Все знали. Каждый из них, так или иначе, сражается за свою банку тушенки или укол, прививку от болезней, к которым стоит причислить и совесть.

— Пособничество мародерам… — начал цитировать негласный кодекс военного времени все тот же зеленый пацан. В нем, к сожалению, ни хрена от Гаагского трибунала не было. Капрал уже смотрел по сторонам, выбирая подходящую для расстрела стенку. Из дома выгоняли все новых людей. Старух, беременных баб, детей. Все кончилось бы быстро, не притормози на улице генеральский джип. Он плюнул на пыльную землю. Репутация у начальства была хуже некуда, но с этим козлом приходилось считаться.

— Что у вас тут? — Генерал вылез на улицу, стирая со лба пот белым платком.

— Груз не нашли, несколько человек оказали сопротивление, но повстанцы были здесь. — Он махнул головой в сторону коробок.

— Вы собираетесь допросить этих людей?

А в этом был смысл? Местные всегда молчали. Если сдадут повстанцев, больше не то что помощи никакой не получат, заплатят за это своими жизнями. Солдаты, по крайней мере, не станут их жечь, заперев в домах. Пуля немногим честнее. Почти все выбирали ее.

— И без пыток ясно, что они ушли в джунгли. От деревни тянется два километра дороги в том направлении. Думаю, в конце ее мы обнаружим брошенные грузовики. Дальше груз, скорее всего, на себе потащили. Одна группа моих людей сейчас проверяет эти предположения.

— Мне кажется, можно подтвердить или опровергнуть их намного быстрее.

Генерал прошел мимо пленных, которых уже выстроили в шеренгу. Доктор пытался что-то сказать на своем ломанном английском, но получил в зубы. Командир так же старательно как пот со лба стер с кожаной перчатки кровь и слюну. Он остановил свой выбор на худой девчонке лет двенадцати. Та была чудо как хороша. Мягкие смоляные локоны, не слишком темная кожа и огромные испуганные глаза. Генерал погладил ее по волосам а, потом, резко не задавая вопросов, хлестнул по щеке. Какая-то беременная баба закричала, но адъютант ударил ее прикладом в лицо. Судя по хрусту костей, сломал челюсть. Женщина упала, прижимая руки к своему огромному животу, когда над ее пузом был занесен тяжелый армейский ботинок, девчонка заговорила. Она что-то лепетала быстро и сбивчиво, стирая с покрасневшей щеки слезы.

2014-01-03 в 17:42 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
— Повстанцы в джунглях, — перевел адъютант. — Их лагерь трудно найти, но доктор и несколько женщин в деревне, у которых там мужья, знают дорогу.

— Брюхатая одна из них?

Девчонка покачала головой, что-то поспешно доказывая.

— Говорит, что ее сестра сама не знает, от кого беременна.

Генерал улыбнулся.

— Разве мы можем верить словам этой маленькой родственницы шлюхи? Она должна доказать нам, что не лжет. — Он обернулся к солдатам. — Доктора в мою машину.

У кого-то нашлись наручники, толстяк, пока его вели к джипу, все пытался объясниться, что у людей в деревне не было выбора.

— Ну не на сидение же, — возмутился генерал, когда водитель распахнул в дверь. — В багажник. Если не сварится по дороге, пригодится.

Доктора довольно быстро «упаковали», и их командир беспрепятственно продолжил знакомить подчиненных со своей техникой ведения допросов.

— Переведи девчонке, она должна показать на тех, кто знает дорогу. Если солжет… — Он задумался. — Пожалуй, так будет даже интереснее. — Он подтащил девочку к себе и вложил в ее руку пистолет, накрыв ладонь своей. — Эта знает, где искать повстанцев? — Он указал дулом на беззубую старуху. Адъютант перевел, но девочка покачала головой. Грохнул выстрел. — Тогда она нам не нужна. Скажи: если соврет, чтобы кого-то защитить, а я не получу от этих людей стоящих сведений, всажу пулю в ее сестру.

Он подвел девчонку к следующей молодой женщине, заламывающей руки и что-то выкрикивающей.

— Эта знает?

Девица выкрикнула что-то.

— Говорит, что да.

— Я разве у нее спрашивал? Ну же… — Девочка отрицательно покачала головой. Слезы у нее теперь лились почти безостановочно. Лжет, понял он. Этот ребенок казнит своих односельчан. Потому что запуталась и не знает, как поступить. Стоя среди сожженных домов, так сложно верить, что ты еще можешь спастись.

Он отвернулся. Смотреть на продолжение этого кровавого спектакля не было никакого желания.

— Воды дай, — один из подчиненных, вместо того, чтобы бросить бутылку, подошел поближе.

— Вас от всего этого не тошнит?

Он отвинтил пластиковую пробку и глотнул. Нет, плохо ему не было. Он видел ложь и похуже. Его собственная мамочка выглядела намного невиннее, когда влепила ему пощечину за слова «Я прикончу этого ублюдка». «Это твой отец!». Может, тогда ей стоило поменьше рыдать, когда она думала, что ее никто не видит? Надежнее прятать синяки и шрамы? Она вообще могла многое: убедительнее солгать, что ее все устраивает, или подать на развод. В конце концов, не рожать его от садиста, чтобы потом постоянно не напоминать своим детям об их генах. Что объясняли ее слова? Ему должно быть по хрену на ее боль, ведь он так похож на своего папочку? Не было. У него от злобы и беспомощности, на которую она его обрекала, сердце билась чаще, чем у двух родителей, вместе взятых. Он любил свою мать, вот только она его ненавидела, не хотела ему верить, потому что он был слишком похож на ее мучителя. Сестра была другой, ее собственной обласканной копией. И кого она из нее вырастила? Такую же трусливую лживую шлюху?

Он только пожал плечами и сходил отлить за ближайший полуразрушенный дом. Когда вернулся, трупов стало больше, а пленных намного меньше. Остались только сама девчонка, ее воющая от боли сестра и какой-то старик, в которого генерал выстрелил даже без лишних вопросов. Потом он развернул девчонку к беременной и направил пистолет на ее живот.

— Эта что-то знает о повстанцах?

Малышка отчаянно закивала, генерал улыбнулся и нажал ее пальцем на курок.

— Ты солгала мне. Неважно в самом начале или сейчас, но сделала это. — Он отнял у трясущейся девчонки пистолет и направил его на нее саму. — Эта что-то знает?

Она поняла его и без переводчика. Можно было ожидать истерики или малодушия, но заплаканная девочка лишь отрицательно покачала головой.

— Ты снова мне лжешь? Или говоришь правду? Как теперь разобрать прикажешь? — Генерал убрал пистолет в кобуру. Все происходящее явно доставляло ему удовольствие. — Патрик… — Адъютант был как пес, хорошо знакомый с привычками хозяина, только вместо тапок он принес ему нож. — Повторяю свой вопрос. Ты что-нибудь еще знаешь?

Малышка только качала головой, когда чужие пальцы вцепились в ее плечо. Она больше не плакала, генералу это не нравилось, он ждал… Уговоров или мольбы, медленно проводя кончикам ножа по нижнему веку, но девочка сама подалась вперед. Насаживаясь своим большим темным зрачком на острие. Она платила, своим глазом, сукровицей стекающей по щеке за тех, кого приговорила к менее мучительной смерти. Ей не нужно было пощады. Еще один рывок, и все было бы кончено, но она подалась назад, не прикрывая увечье рукой, не пытаясь защититься, а просто в ожидании новой пытки.

— Маленькая сучка.

Генерал не любил, когда ему перечили. Схватив девчонку за волосы, он несколько раз ударил ее лбом о капот своего джипа, размазывая кровь по металлу, но недостаточно сильно, чтобы она потеряла сознания. Его затянутая в перчатку рука задрала цветастую юбку, обнажая худые ноги.

— Есть желающие? — Генерал резко вставил в девчонку два пальца. А когда вынул, по ее темным бедрам потекла тонкая струйка крови. — Налетай, ребята, сучка, похоже, не пользованная. Может, так она станет более разговорчивой?

Он понял, что вглядывается в лица своих людей. Наверное, что-то было не так с его глазами, потому что никто не сдвинулся с места, чтобы расстегнуть штаны. Генералу это еще больше не понравилось.

— Капитан Джонсворд, в вашем подразделении, что, одни импотенты служат?

— Это лучше, чем взвод педофилов.

— У врага нет возраста… — Слишком пафосное заявление для того, кто жадно облизывал свои полные губы. — Что ж, придется преподать вашим мальчикам еще один урок обращения с этими черножопыми, раз уж их капитан не способен ни на что, кроме догадок.

Этот ублюдок едва звякнул пряжкой на ремне, когда его голова брызнула кровавым крошевом из затылка. Все произошло на мгновение раньше, чем его собственный автомат взлетел вверх. Кому-то не хватило терпения, на пол-вздоха. На одно сокращение сердечной мышцы...

Он выстрелил вторым, разнося голову генерала своими пулями. Бог даст среди них как-нибудь затеряется та, первая, выпущенная из снайперской винтовки. Адъютант схватился за собственное оружие, у него не было иного выбора, но оттого тот не становился менее фатальным. А вот шоферу повезло, он резко сдал назад и, скрывшись в клубах пыли, смог умчаться прочь даже под градом пуль и осколков битого стекла.

Он повернулся к своим парням. Немногие из них схватились за оружие, хотя даже это не слишком обнадеживало. Куда бежать? В душные влажные джунгли?

— Ренли, свяжись с лагерем.

Радист нервно сглотнул.

— Что сказать?

— Правду.

Только дураки верят, что она хоть что-то значит, но он, похоже, и есть дурак. Умные люди душат ублюдков ночью подушкой, запасшись соответствующим алиби и нацепив на лицо маску невинности. Интересно, его мать однажды поступит так же?

— Но капитан! — Он воспитал таких же дураков, иногда насильников, порою законченных мерзавцев и мародеров, но каждый из них знал цену своему командиру, их общему щиту. Теперь, когда тот пошел трещинами, всем им страшно. — Мы все присягнем…

— Вам кто-нибудь давал команду прекратить зачистку? В этой деревне еще остались недосмотренные дома. Присягнут без вас, что-нибудь сочинят, как-нибудь вылижут эту историю, чтобы она неплохо смотрелась в армейских протоколах. — Потому что миротворцы не убивают, не пытают и не калечат. Каждый генерал, которому нужно будет решить, что с ним сделать, взглянет в глаза своим солдатам и подумает, что хочет от них одного — знания, как жестоко наказывается нарушение приказа. — Рассредоточиться!

Он гаркнул так, что они услышали. Через минуту на крохотной площади перед больницей остался только он сам, трупы и одноглазая девчонка, которая медленно поднялась с земли. Она, пошатываясь, обошла труп своей сестры, даже не взглянув оставшимся глазом на остальные тела, и села рядом со стеной дома, к которому он сам устало привалился спиной.

— Шла бы ты отсюда.

— Яйла.

Это, скорее всего, было ее имя.

— Шла бы ты отсюда, Яйла.

Что меняет его желание? Ее не выпустят из деревни, скоро до его парней дойдет, как именно им теперь нужно спасать свои шкуры, чтобы завтра не оказаться на передовой.

Она ничего не поняла и осталась сидеть. Наверное, сейчас для нее в мире не было ничего надежнее его, человека с автоматом в руках. Только все это было ложью. Он махнул рукой в сторону джунглей, где заняли позиции снайперы.

— Гийом, — наверное, он не ошибся в имени ее настоящего спасителя.

***

— Зараки! — Да, пожалуй, так всем будет лучше. Он резко выпрямился, доставая из холодильника бутылку с водой. Бьякуя смотрел на него задумчиво. Заподозрил, что Кенпачи начал сходить с ума? Что ж, его равнодушное лицо плохо сочеталось с гневным окриком. Не человек, а сплошная череда противоречий.

— Чего тебе?

— В холодильники карты нет.

— Ты сама наблюдательность, — он подошел к столу, забрал свое оружие и маленькую рацию. — Я видел все, что должен был видеть, а если что-то забуду, то тебе какая разница? Одной помехой меньше. Пойду, осмотрюсь.

Бьякуя молчал, пока он шел к двери, он ничего не сказал, когда Кенпачи вышел на улицу, уже спускаясь по ступенькам. Тот, кажется, услышал имя… Свое или уже чужое? Да кому это важно?

2014-01-03 в 17:43 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
Глава 12

— Зара… — Бьякуя заставил себя замолчать.

Когда внутри что-то долго и отчаянно горит, а потом гаснет, должен остаться только пепел. Так отчего же ему горячо? Возможно, этот человек ему больше не интересен. Он имел абсолютную ценность, пока оставался единственным, кто стоял между Бьякуей и его свободой от мести. Если на спусковой крючок нажал другой, то смерть Зараки ничего не решит и не исцелит старую рану. Так какого черта так тяжело перестать смотреть на его широкую спину? Не думать о том, чем все должно закончиться. «Он слишком много знает обо мне и не должен уйти». Зачем же он всякий раз дает Зараки возможность захлопнуть за собой дверь, оставляя самого себя в дураках?

Бьякуя еще раз проверил оружие. Пальцы действовали почти механически. Прежде чем бросить карту в печь, он просмотрел ее, старательно запоминая слабые и сильные позиции. Когда зашумела рация, он сначала предпочел этого не заметить, но Зараки был упрям.

Пришлось вставить передатчик в ухо.

— Танцы начались раньше, чем я планировал? Если нет, то…

— Джон Джонсворд. Знаю, звучит уныло и паскудно, но таков уж был мой папаша. Ему нравилась приравнивать окружавших людей к вещам. Так их потом проще было ломать. Матери и сестре он вечно давал какие-то прозвища, больше похожие на собачьи клички, а в моем случае предпочел выбрать это дурацкое имя.

— Ты помнишь! — Бьякуя сам не знал, что его так взбесило.

— Можешь не верить, но это началось здесь, на твоей горе. Не знаю, виноваты травки, которыми ты меня пичкал, или просто время сделало свое дело. Не силен я в этой медицинской фигне. Ты хотел узнать больше, чтобы ударить больнее? Ну, так слушай или отключайся.

— Говори.

Зараки усмехнулся, по одному этому звуку оказалось легко представить его широкую белозубую ухмылку. Бьякуя подошел к двери и открыл ее, но поляна перед домом была пуста.

— О своем детстве я много трепаться не буду. Кто-то растет, как ты, в фамильных мавзолеях, а мой дом больше напоминал кунсткамеру. Вот только если между собой посаженные в одну банку уродцы как-то уживались, то я всем был поперек горла. Не только палачу, но и его жертвам. Сначала я рыпался, пытался что-то изменить, заставить хоть кого-то взглянуть на весь этот пиздец моими глазами, но в итоге понял: люди не любят тех, кто говорит, что их жизнь дерьмо. Даже если ничем другим она не является. Мне ничего не оставалось, кроме как выбраться из собственной банки и сбежать. Я немногое на тот момент умел, разве что злиться. Вот и решил, будто служба в армии создана для такого неудачника.

Бьякуя закрыл дверь и вернулся к столу.

— Где ты сейчас?

— Какое это имеет значение? — Бьякуя сам не знал ответа на вопрос, поэтому промолчал. Какой-то переполненный сомнениями в собственной разумности день у него выдался. — Врать не стану, служба мне нравилась. Смирением я не отличался, зато схватывал все на лету и быстро выбился в лидеры, а потом и командиры. Знаешь, Кучики, меня ведь никогда не слушали и не слышали, а тут целая куча людей вдруг оказалась вынуждена воспринимать мои слова как приказ. Нет, некоторые сопротивлялись, но таких я быстро ломал, а вот остальных берег. Не так уж сильно я отличался от папаши. Мне тоже нравилось собирать свою коллекцию уродцев, закалять их и еще больше калечить в жерновах очередной войны. Мне не нужны были любовь или уважение — ни от мужчин, ни от женщин. Все, чего я требовал — это беспрекословное подчинение. Мне должны были служить просто потому, что я сильнее, но однажды все пошло не так.

Зараки некоторое время молчал. Бьякуе эта тишина казалась трясиной. Он слышал только ровный гул холодильника, вдыхал смрад догорающей в печке карты. В комнате и без этого было душно, и он плеснул на угли немного воды, попытался избавить себя от ощущения, что проваливается в вязкую темноту собственных страхов.

— Ты не слишком изменился.

Голос звучал спокойно. Зараки незачем знать, по каким причинам он первым нарушил затянувшееся молчание.

— Заметил, значит, — невесело рассмеялся тот. — Я тоже. Единственный раз, когда мне пришло в голову изменить свою жизнь, кто-то сделал это за меня. Опередил всего на выстрел, украл нужное мне самому решение. — Бьякуя не увидел улыбку, но почувствовал ее. Может быть, он узнал этого человека даже слишком хорошо? Лучше, чем ему на самом деле было нужно? — Его звали Гийом, и я его трахал. Сам удивился, вспомнив, что ты у меня не первый мужик. Впрочем, разница есть. Ему это даже не нравилась. Мне, признаться, тоже. Просто выбор был невелик. С одной стороны — он, чистенький, в наглаженной форме, а с другой — местные шлюхи, от которых легко можно было подцепить ВИЧ. Впрочем, у него тоже была своя ебаная дилемма — обслуживать либо меня, либо всех, кто достаточно силен, чтобы его нагнуть. Мы пришли к определенной договоренности между моим членом и его задницей, но этот мальчишка, как выяснилось, хреново торговался. Он не знал войны и ее правил, не понимал, что за сострадание всегда кто-то платит. Я взял его долг на себя. Не оттого, что чувствовал какую-то ответственность. Просто когда я только собрался грохнуть мудака, который этого чертовски заслуживал, он меня опередил ровно на пол вдоха. Украл единственно нужное решение.

Бьякую удивили сомнения в голосе Зараки. Всегда до отвращения самоуверенный, он казался растерянным, вглядываясь в свое прошлое.

— На самом деле ты не знаешь, как поступил бы? Это, так или иначе, был не твой выстрел. — Он почти увидел небрежное пожатие широких плеч. Свои сомнения Зараки не любил.

— Как бы то ни было, я оказался в камере по обвинениям, которые военный трибунал рассматривает не слишком долго. Убитый ублюдок не стоил даже пули, и его непосредственное командование было об этом прекрасно осведомлено. Вот только оно предпочитало держать бешеного пса на коротком поводке, а не отправлять на живодерню. Я же, по их мнению, прекрасно подходил на роль дикого зверя, сорвавшегося с цепи. Что касается моих людей…. Если правишь сворой ручных шакалов, не удивляйся, когда они накинутся на тебя, чтобы растерзать, едва им представится такая возможность.

— Я знаю, — усмехнулся Бьякуя. Участь отца многому его научила.

— Да, ты знаешь. А меня даже удивило, что некоторые из моих падальщиков оказались людьми. Впрочем, их быстро перевели в другие отряды и бросили на передовую. Миротворческая операция… — Зараки рассмеялся. — Славное понятие этот «мир», его отчего-то всегда добывают не переговорами, а автоматными очередями.

Он немного помолчал, собираясь с мыслями, а, может, все больше погружаясь в воспоминания.

— В общем, с судом тянули. Защитники у меня быстро кончились, обвинителей с каждым днем все прибавлялось. Если уж попался такой жирный козел для ритуальной жертвы, отчего не списать на него побольше грешков? Бумага все стерпит… Но, знаешь, Кучики, я не собирался умирать. Компромата на боссов в мундирах у меня было достаточно, вот только хватать за яйца руководство лучше, когда ты не сидишь в камере, где можешь ненароком повеситься на собственном ремне. Впрочем, одна пешка у меня все еще оставалась. Я знал, что он придет ко мне. Такие всегда мучаются угрызениями совести.

— Твой любовник?

— Головная боль. Мальчишка прибежал раньше, чем я рассчитывал. Без моего покровительства он быстро хлебнул всех радостей отрядной жизни. Все же люди редкостные дураки. — Зараки хмыкнул. — Может, снайпер и ни на что не годен без винтовки, но, прежде чем его трахать, стоит подумать, насколько ты дорожишь содержимым своей черепной коробки. Иначе на поле боя не избавиться от мысли: «Кто смотрит на меня в оптический прицел?».

— А ты, значит, умеешь выбирать союзников?

— Я просто уже ничего не боялся. А парень за минувший месяц пересосал слишком много членов, чтобы цепляться за свою жизнь или помнить каждого, кого теперь ненавидит. Мне не сильно удалось превзойти его трахальщиков. Просто некоторых подкупает иллюзия выбора, защиты, каких-то договоренностей. Никогда не спрашивал, о чем он думал. Я просто хотел вырваться из своей клетки. Он тоже чего-то желал. Наверное, вернуться домой и забыть эту войну как страшный сон. Жить в своем цветущем Провансе с какой-нибудь черноглазой девочкой, которой он солжет что-то о своих многочисленных подвигах. Выращивать виноград, делать детей… Именно я отнял у него все это, но Ги, похоже, считал иначе и пришел именно поэтому, а я даже не спросил, чего ему стоило устроить наше свидание.

— Тут ты тоже не слишком изменился, — констатировал Бьякуя. Зараки не умел замечать привязанность людей, если ему самому они были совершенно безразличны.

— Просто сказал, что нужно сделать дальше. Под кого-то он лег, нескольких человек припугнул, связался с моими приятелями — пиратами и контрабандистами... Если хочешь пить настоящий ямайский ром вместо местного самогона, парочка таких знакомых всегда найдется. В общем, он все сделал правильно и даже ухитрился сохранить свою шкуру. Когда настала ночь моего побега, я прихватил мальчишку с собой. Ги слишком много знал, чтобы оставаться в гарнизоне. Его бы первым пришили те, кто перебил охрану и вывез нас за территорию на грузовике с отработавшими свою смену шлюхами.

— Ты удачлив.

— Я знал, что и кому предложить. Вот только такие дела в долг не делаются. Пару лет мы походили под черным флагом, щедро снабжая своих обдолбанных друзей информацией о расположении группировок миротворческих сил. Потом, накопив деньжат, уехали в Гонконг. Ты был там, Кучики?

— Нет.

2014-01-03 в 17:44 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
— Та еще свалка отбросов. Местами сверкающая как бриллиант, а по большому счету — зловонная и опасная клоака. Без денег и связей в этом городе с дорогим жильем и дешевым героином трудно выжить, а почти всю наличку мы потратили на новые документы. Мой спутник хуже всякой бабы ныл. Ему хотелось обычной мирной жизни, чистенькой, как его прежняя форма. Ты знаешь, чем покупается мир, Кучики?

— Кровью.

— Да, ты знаешь… — Зараки был доволен ответом. — Так странно вспоминать все это спустя столько лет. Собственная жизнь кажется фильмом, снятым режиссером-неудачником, перебравшим кокаина. Некоторым поступкам я не нахожу объяснения. Знаю, почему начал убивать. Шла всего лишь чужая война, а я только и умел, что продавать свою силу. Сначала это были разборки уличных банд, но я был слишком крут для них. Дальше шел передел сфер влияния между наркокартелями, война владельцев казино, да много разного дерьма... Когда на меня вышли англичане, я уже считался одним из лучших киллеров Гонконга. У меня были деньги, бабы и верная собака, охранявшая дом. Я покупал ей все, что эта сука хотела, а она все равно скулила. Мне думалось, что от скуки. Дельце, которое предложили англичане, было выгодным, но требовало участия снайпера. Обычно я отказывался от такой работы, брать человека со стороны означало подставиться, но на этот раз принял заказ. Наверное, устал от занозы в своей заднице и увидел хорошую возможность от нее избавиться. — Зараки хмыкнул. — Разумеется, мальчишка отказался. Тогда я сказал, что он может проваливать. Мне нужен партнер, а не вечно ноющей о потерянном доме неврастеник. Думал, дам ему денег и пусть сваливает, на один раз стрелка уж как-нибудь найду, но я недооценил его страх одиночества. Он сказал, что я все, что у него осталось. Глупо, правда?

— Глупо, — признал Бьякуя.

— Парень сделал дело. Потом еще одно, потом третье, пятнадцатое. С каждым разом споров было все меньше. Он больше не устраивал истерик по поводу моих загулов с бабами, не упрашивал со всем этим завязать, просто стрелял, когда я хотел.

Зараки замолчал.

— Тебя это устроило?

Бьякуя чувствовал что-то похожее на стыд. Он хотел потребовать правды о родителях, да и только, но жадно ловил каждое слово из рассказа Зараки. Этот человек по каким-то причинам не мог оставить его равнодушным. Бьякуя почти отчаянно хотел вернуть себе желание от него избавиться, но его больше не было. Он ревновал Зараки к его прошлому и должен был кого-то ненавидеть за это. Почему-то это чувство он адресовал не самому себе и даже не Зараки. Виновным в его бешенстве теперь был неведомый Ги. Бьякуя хотел правды и одновременно желал, чтобы здесь, на этой горе, Зараки принадлежал не своему прошлому, а только ему, его злости и обидам.

— Самое паскудное, что нет. От него с каждым разом оставалось все меньше: шума, смеха. Он перестал пытаться выращивать виноград на каждом клочке земли, что прилагался к новому дому, или как-то обживать наше временное жилье. Раньше истерики устраивал, если нужно было срываться среди ночи, цеплялся за коробки с разным барахлом, а теперь даже своих «девочек» бросал без сожаления. А ведь когда-то я крутил пальцем у виска, когда он дал винтовке имя «Катрин» и сказал, что никогда не опозорит женщину. — Зараки перевел дыхание. Долгая речь ему явно нелегко давалась. Похоже, он ненавидел вести такие вот разговоры по душам. — Никто не знал, что у меня есть напарник. Все вокруг считали, что я и сам неплохо управляюсь с винтовкой. Заказчики чаще начинают охоту на киллера, а не на его любовниц и любовников. Скрывая правду, я оставлял парню шансы однажды выбраться сухим из воды. — Он хмыкнул. — То, что у меня их осталась совсем немного, я прекрасно понимал.

— Но сдавать свою игру ты не спешил.

— Нет, но знаешь, сколько бы ты не перекраивал рожу и не менял паспорта, есть люди, которые тебя найдут, если захотят. Когда ко мне явились американцы, они уже выяснили всю мою подноготную. — Он рассмеялся. — Платить эти ребята не любили, но им требовалась целая куча маленьких одолжений. Мне было настолько наплевать на всю мощь их организации, что я послал их нахер. Они сказали, что с моей семьей в Англии может случиться какое-нибудь несчастье. Знаешь, что я сделал? Еще раз их послал. Тогда они пришли с деньгами и обещаниями. Очень большими бабками и такими сладкими песнями, что любой бы повелся. Я понял, что мое время пришло. Пара-тройка операций, и меня не станет.

— Никто не платит убийце больших денег слишком долго.

— Похоже, ты в этом разбираешься, Кучики. Я взял заказ и неплохо припрятал гонорар. У меня еще остались связи, которые эти ребята не раскопали. Вторая и третья сделки были даже выгоднее первой, но когда я услышал о четвертой, понял, что мне подписали приговор. До этого тоже попадались крупные шишки, но в основном из латинской Америки. Парочка продажных политиков, связанных с наркоторговлей. Впрочем, картели по ним не сильно плакали, на два куска такого дерьма всегда найдется четыре желающих извозиться. Но тут было совсем другое дело. Будущих премьер-министров мне еще не заказывали.

— Отец… — Бьякуя сжал руки в кулаки. Гнева, к которому он так привык, не было, только тягучая горечь.

— Собрав необходимую информацию, я сразу понял, что это конец. Твой папаша уже прилично насолил янки, а, заняв пост, собирался очистить Японию от американских военных баз. Неудивительно, что у ЦРУ в заднице зудело при одном упоминании его имени. Вот только исполнителей таких заказов никогда не оставляют в живых. Даже для ритуального жертвоприношения обычно выбирают пешку, а настоящие киллеры быстро оказываются в земле.

— Ты взялся.

— Да. Только тем же вечером отправил Гийома в Токио. Это не вызвало ни у кого подозрений. Я часто посылал его вперед, чтобы обустроиться. Не любил жить в гостиницах, там слишком много лишних глаз и ушей. Проще купить дом и переделать его так, чтобы каждый, кто посмеет сунуться на мою территорию, пожалел об этом. Впрочем, у моего напарника было еще одно задание. Пока я перекраивал себе рожу, чтобы стать похожим на японца, и тянул время, он должен был тайно связаться с Кучики. Ты можешь мне не верить, но, пораскинув мозгами, я решил, что никто не прикроет мою задницу лучше, чем намеченная жертва покушения. Твой папаша не стал отказываться от такого заманчивого и щедрого предложения, но поставил условие: покушение должно состояться незадолго до выборов, чтобы американцы не успели найти нового исполнителя. Раньше, чем оно провалится, янки бы рыпаться не стали, как и подозревать меня в саботаже. Я всегда четко выполнял работу, а уж заломив такую цену…

Кенпачи перевел дыхание. Бьякуя понял, что не в силах его поторопить. Все в нем привычно онемело и покрылось ледяной коркой. Так он чувствовал себя каждый раз, когда речь заходила о родителях.

— В день моего прилета в Японию я встретился с твоим папашей. Меня ненадолго задержали в аэропорту для досмотра, привели в комнату без окон, а он уже ждал. Я сразу понял, что мы поладим. Кучики Соджуну живым я был нужнее, чем мертвым. Если бы после избрания американцы попытались навязать ему свою политику, он всегда смог бы заткнуть им рты свидетелем их планов. После пальбы я мог остаток дней наслаждаться жизнью, трахая гейш в Киото, с безупречно чистыми документами и средствами, которые обычно позволяют любые безумства. Конечно, Кучики понимал, что я от него сбегу, потому что не усижу в золотой клетке слишком долго, да и становиться его игрушкой не намерен. Но он знал, что это будет побег не в стан его врагов. Свою свободу я уже заработал, а откупиться от прошлого предательством было приятнее, чем его раздробленной черепной коробкой. Знаешь, он мне даже понравился…

— Лжец.

— Думай, что хочешь, мне все равно, — признался Зараки и продолжил свой рассказ. — Посол, который курировал операцию, был мною доволен. У него еще фамилия была такая… Похожая на мою собственную, первую.

— Джонсон.

— Он мертв?

— Разумеется.

— Ты мне тоже нравишься, Кучики. Знаешь, теперь я тебя даже помню.

— Это неважно.

Почему он почувствовал себя лжецом?

— Ты прав. Как бы то ни было, посла мои доклады успокаивали. Я проник в дом, потом что обещал Джонсону по возможности тихую операцию. Никого не волновало, как именно я подыскал слугу, не слишком довольного своим положением. Главное, что у меня все было готово к назначенному числу. Осталось только скоординировать все действия. В ночь перед покушением ко мне в гараж пришел шофер. Папаша твоего нынешнего пса, если верить фамилии. И скажу честно, пьян он был до зеленых чертей. Все рассказывал, какая сука его жена, что мальчонка растет сорванцом и совсем от рук отбился… Ему было страшно. Всем страшно так рисковать, осознанно принося себя в жертву. Твоя мать пришла, когда он почти отключился.

— Абарай…

— Не знаю, захочешь ли ты, чтобы твой цепной пес знал об этом, но я говорю то, что видел. Соджун хотел его заменить. Несмотря на то, что даже такая маленькая нестыковка в наших планах, как новый водитель, могла выглядеть подозрительно, он готов был рискнуть. В конце концов, мужики попадают в аварии, ломают руки и ноги. Но тот сам вызвался, не хотел никого подставлять, а твой отец был для него даже слишком важен. Никакой грязи, вроде наших с тобой развлечений. Просто некоторые псы не знают, как жить без хозяина, даже если им очень страшно за него умирать.

2014-01-03 в 17:45 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
— Ты сказал, что пришла моя мать. Зачем?

— Вот она как раз любила собак. Не выглядела испуганной. Кремень была, а не баба! Такие женщины ничего не боятся, они просто знают, что для них правильно. Она почти полночи просидела, поглаживая этого алкаша по голове. Мне на это не очень-то хотелась смотреть. Я ушел. Сбежал от того, как он нравился ей, своим страхом, каким-то маленькими трещинками и недостатками, даже самой своей безрадостной жизнью, потому что она сама никогда не жила. Ее обвенчали не с мужиком, а с долгом, она родила не сына — наследника. Кого ей было жалеть? Себя? Она не умела, вот и пришелся кстати верный пес. Его можно гладить, даже если он рычит в ответ. Можно любить, ведь никто не станет ревновать к собаке.

— Ублюдок! Мои родители…

— Были просто людьми, Кучики. Даже не самыми счастливыми, как я успел заметить. Но они не ныли и не жаловались на жизнь, которую выбрали. Это достойно уважения.

— Не тебе их судить. — Его голос сорвался на крик: — Ты ничего не знаешь!

Зараки покладисто согласился.

— Ничего. Кроме того, о чем я могу рассказать.

— Я не нуждаюсь в твоем мнении. Почему они умерли?

— План придумали простой, у таких меньше всего шансов дать осечку. Тебя должны были оставить в загородном доме и отправиться на благотворительный ужин. Присутствующие на нем человек двести засвидетельствовали бы, что твои родители уехали на своей машине, но на трассе кортеж должен был остановиться, и они пересели бы в джип охраны. Предполагалось, что Гийом с помощью радиосигнала заблокирует переделанные мною замки и собьет машину в море. Там было неглубоко, а на одного человека воздуха более чем достаточно, я рассчитал. Возможно, Абарая бы вытащили. По крайней мере, у него были шансы.

— Да, шансы были, — Бьякуе казалось, он слышит себя со стороны, сквозь толщу воды.

— Гийом поменял место. Он подготовил точку раньше, чем вы доехали до имения.

— Зачем?

— Полагаю, чтобы избавиться от прошлого в моем лице. Тех денег, что я припрятал, ему должно было хватить на новую жизнь. Никто не знал, что он в деле, а меня бы быстро прикончили если не американцы, то Кучики, которых так жестоко кинули. Даже начни я петь песню о напарнике, кто бы в нее поверил? Логичнее предположить, что я избавился от надоевшего любовника, прежде чем попытаться исчезнуть, и теперь все валю на него.

— Это очень похоже на правду.

— Мне все равно, поверишь ты мне или нет. Что мои слова меняют? Мы слишком много знаем друг о друге, Кучики. К утру, так или иначе, останется только один. Я прав?

— Да. Что насчет старика, который устроил тебя в наш дом?

— Деда своего спроси. Думаю, он уничтожил всех, кто знал, что твой отец был в курсе готовящегося покушения. Кучики ведь не проигрывают партий, которые сами начали? Этой своей фальшивой непобедимостью они веками запугивают людей?

Бьякуя усмехнулся.

— Или щедро платят трупами за чужую уверенность в собственной непогрешимости и всесилии. — Разговор давался все труднее. Вопросы приходилось долго искать, притворяясь, что ему все еще что-то интересно. Потому что все стало безразлично, и его это изумляло. — Как ты смог выжить?

— Клиника была запасным вариантом. На случай, если твой папаша решит меня подставить. Я заранее перевел им деньги, а, узнав из новостей, что случилась, сразу направился туда. Думал отыскать Ги после того, как перекрою себе рожу под новые документы. Там меня накрыли американцы, а дальше — все как в тумане. Помню пальбу и взрывы, потом какой-то мост, под которым ночевал. Видимо, у меня талант — из всякого дерьма выбираться. — Зараки задумался, словно пытался извлечь из головы еще какие-то картинки. — На противоположной стороне реки были магазинчики. Чистые и аккуратные, а их хозяева всегда сортировали мусор по пакетам. Там я и кормился вместе с бродячими котами. Особенно любил одну табачную лавку. В ее витрине стояли пачки с сигаретами «Зараки». Они мне чем-то нравились, даже когда меня нихрена не интересовало, кроме жратвы. Не волновало, кто я или где нахожусь, а эти сигареты… Я мог ночь напролет стоять у витрины, разглядывая их. А потом однажды, пока спал, кто-то украл у меня куртку и ботинки. И мне захотелось, просто захотелось, если уж больше ничего, кроме жизни не осталось, узнать, каковы они на вкус, эти «Зараки». Только стоило войти в магазин и взять с прилавка пачку, последняя нитка, связывающая меня с реальностью, оборвалась. Лопнула со звоном, как струна. Вокруг кричали люди, я смотрел на коробку в своей руке и не понимал, зачем она мне, но отчего-то все крепче сжимал пальцы, а потом побежал. Пришел в себя в больнице. Что-то подсказывает, эту часть истории ты знаешь.

— Кто ты теперь? — Вопрос прозвучал хрипло. Бьякую душили собственные слова. Какое-то неправильное, ненавистное равнодушие к собственной судьбе. У него ведь не было даже этих чертовых сигарет, вообще ничего не осталось.

— Думаешь, я знаю?.. Зараки Кенпачи? — Он рассмеялся. — «Человек, который сам себя сделал». Прекрасный лозунг для газетенки, но я не статья в бульварной прессе. Да и всякого дерьма, оставшегося от того, другого, как видишь, во мне предостаточно. Что-то новое тоже найдется. У меня есть Ячиру и парни. Ее я почти люблю, им почти доверяю, возможно, оттого, что считаю этих людей своей честно нажитой собственностью.

— Это много, — признался Бьякуя.

— Было бы, не корчи я из себя счастливого рабовладельца. Мне бы и на тебя хотелось надеть ошейник. Так кто я после этого?

— Человек, которого я убью на рассвете, — Бьякуе хотелось усмехнуться, но он не смог.

А вот Зараки рассмеялся.

— Ну, хоть с этим определились.

— Где ты?

— Не терпится пустить мне пулю в лоб?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Микрофон отключился, послышался грохот, короткая брань, и дверь распахнулась.

— Ну?

Вид у Зараки был сердитый и настороженный. Он с шумом втягивал носом воздух, словно пытаясь понять, какая опасность сейчас исходит от противника. Но проблема была в том, что Бьякуя и сам этого не знал.

— Где ты сидел?

— На крыше. Оттуда удобно в бинокль наблюдать за дорогой.

— Надеюсь, что свалился неудачно. — «О чем они вообще говорят?»

— И не мечтай, Кучики.

Бьякуя признался:

— Я больше не умею.

— Так что ты хотел?

Глупый вопрос, но Бьякуя сам поставил себя в ситуацию, когда оказался вынужден на него отвечать. А впрочем… Кому и что он еще в этом мире должен? В волосах у Зараки запуталась паутина. А еще скрученный зеленый лист, в котором наверняка пряталась гусеница. Бьякуя чувствовал себя так, будто ступает по раскаленным углям. Зараки обжигал его лицо настороженным взглядом. Даже когда пальцы запутались в его волосах, он оставался напряженным, на руках каменели мышцы, спина была прямой, подбородок задран слишком высоко для человека, который ничего в самом себе не понимает.

Паутина прилипла к ладони намертво, Бьякуя попытался ее сдуть, но та не поддалась. Пришлось вытирать руку о футболку Зараки. Зеленый сок не оставил и следа на черной ткани, только перепачкал пальцы. И гусеница умерла. Зачем он ее убил? Ради того, чтобы почувствовать, как гулко бьется чужое сердце? Или это его собственное?

— Ну?

Бьякуя взглянул вверх: на золотистые глаза, на подбородок, сверкнувшие в настороженном оскале зубы, и длинную нитку шрама. «Какая разница, кто он, если этот человек все, что мне нужно? Если я без него не могу?». Какая простая мысль вышла. Надежда, такая честная, возмутительно прекрасная в своей нелепости и несвоевременности, заставила его хрипло рассмеяться. Он долгие годы так не хохотал, отвык, наверное. В легких кончился воздух, ресницы стали влажными от слез. Зараки разозлился и хорошенько его тряхнул. Ему так не нравилось чужое веселье? Этот параноик считал, что Бьякуя над ним, а не над собою сейчас смеется?

— Прости. — За что он извиняется? Не иначе за собственную глупость. — Я…

— Не играй со мной.

Какие игры? Падение закончилось, и вот оно, дно. Ниже уже совсем ничего нет, вообще. Только выплывающие из темноты мертвенно-белые лица его покойников, дорогих и ненавистных. Им так же невесело, как Зараки. Будь у них пальцы, они бы ткнули ими в его грудь, холодными, липкими от воды и крови, указывая на предателя. Но у них нет рук, зато они есть у Бьякуи, он может вцепиться ими в чужие плечи и хрипло спросить:

— А каков он… Твой ошейник?

Мозолистые ладони сдавили его горло. Больно, останутся синяки… Но беспощадные пальцы вскоре сменили не менее злые губы, цепь поцелуев-укусов больше похожа на ожерелье. Бьякуя отмечен, и это должно его украсить? Нет. Все только хуже. Зараки привычно толкнул его назад, сметая рукой со столешницы все лишнее. Сколько раз они тут занимались сексом? Неважно, ничего нового уже не будет. Что чувствуют люди, в которых Зараки нуждается? Бьякуя поймет? Нет. Потому что он не нужен даже себе. Права на эту потребность Бьякуя себя лишил, избавившись от вызванного раной бреда. Надежда стать чьим-то… Она осталась там, в сжигающей его лихорадке. Он окружен стеной долга, ее ничему не сломать. Даже он сам не способен на это. Вся его мнимая свобода умрет на этой горе. Останется только глава клана Кучики. Скорее бы…

Он попытался откинуться, но Зараки обнял его за плечи. Прижал лицом к груди и замер, прислушиваясь к гулу их сердец.

2014-01-03 в 17:46 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
Бьякуя не знал, откуда взялось бешенство.

— Что, прощальный секс в твои планы не входит? — С трудом пошевелив рукой, он прижал ладонь к паху Зараки. Тот был возбужден, но оставался неподвижен. Это злило. Бьякуя пытался вырваться, стараясь помнить о том, что Зараки нужен ему относительно целым для их маленькой войны, но его держали крепко, сжимали все сильнее, пока не появилось странное ощущение собственной обреченности. Он перестал вырываться, а Зараки все держал в тисках объятий, даже когда Бьякуя смирился и устроил подбородок на его плече, изучая обшарпанную стену. Он не знал, сколько времени они простояли так: секунды, минуты, вечность… Только неожиданная свобода вдруг показалась горькой и совершенно ненужной. Зараки резко шагнул назад.

— Вот как-то так.

— Что так? — Бьякуя обнял себя за плечи. В душной кухне стало неожиданно холодно, ему не хватало жара чужих рук.

— Ты спросил, я ответил. То, что мое… Я держу это намертво, Кучики. Пока не откажут руки, пока хватит сил, пока, в самом деле, не издохну. Оговорок, как видишь, тоже предостаточно, я никого по доброй воле не отпускаю и в тебя бы тоже вцепился. Ты того стоишь. Всегда стоил.

— Правда? — Почему его губы плохо слушались. Зачем они так сладко побаливали, если их никто не целовал? Оттого, что Зараки было слишком много на этой маленькой кухне? Впрочем, дело было не в размерах помещения, теперь так будет если не всегда, то очень долго, пока Бьякуя не сможет вычеркнуть из памяти тяжесть этих оков, этих рук.

Зараки хмыкнул.

— Я о прошлом…. Более унылого засранца в своей жизни не видел. Ты был серьезен не по годам и ухитрялся смотреть на всех свысока, невзирая на крохотный рост. Слуги звали тебя «ледышка-доно», но мне не нравилось. Потому что ты был всего лишь раздражительным маленьким гаденышем. Вспыхивал, словно спичка, стоило кому-то тебя разозлить. Разве ж это лед? Только рядом с родителями ты менялся. Становился игривым, ласковым и смешливым. Против такого тебя устоять было невозможно, тогда они тоже менялись, начинали улыбаться, словно спрашивая друг друга глазами: «Может, это и есть наше счастье?». Ни самих себя, ни друг друга они не любили, но ты был для них всем. Если хочешь знать мое мнение…

— Нет, — попросил Бьякуя. Он понимал, что скажет сейчас Зараки.

— Как хочешь.

— Иди.

Зачем лишнее подтверждение тому, что он всегда знал? Его родители умерли не для того, чтобы он сам себя уничтожал, изводил ненавистью и одиночеством. Вот только что они знали о нем, принося себя в жертву? Почему те, кто умирают за нас, никогда не спрашивают, в чем на самом деле нуждаются те, кого они оставляют. В жизни? Она прекрасна, но этого слишком мало. Возможно, со временем он бы смог разочароваться в родителях. Людей без недостатков не бывает. Чего им стоило дать ему еще немного времени для того, чтобы он полюбил и принял свое одиночество, а не просто вынужден был с ним мириться? Ему на самом деле нужен был не дар, только выбор. Так какого черта он только и делает, что берет у судьбы? Свое место в клане, амбиции, которые должны быть у каждого более или менее крупного царька? Где его собственные решения? Чего он на самом деле хочет? Его месть была иллюзией и фальшивой свободой, он вцепился в нее как в способ сбежать от скользких слов, сказанных или несказанных Кайену. Слов, так похожих на дохлых гусениц. Если покойникам может быть весело, то его бывший любовник, должно быть, хохочет на том свете. Бьякуя нахмурился. Он не меньше Зараки ненавидел, когда кто-то, кроме него самого, осмеливается высмеивать его глупость.

— Думаешь, можешь мне приказывать? — Зараки упрямо скрестил на груди руки.

Бьякуя пожал плечами.

— Я не знаю. Доволен? Мы оба не понимаем, кто мы.

— Разница между нами все же есть.

— Какая?

— Ты теперь знаешь, что вцепиться в тебя я хочу сильнее, чем выстрелить. Может, ты мнишь себя полутрупом, но тебе удалось сделать меня живым. — Зараки шагнул к нему и поцеловал: легко, так непохоже на себя прежнего, жадного ублюдка, — едва коснулся губами уголка рта Бьякуи. — Бывай. Протяни уж как-нибудь до утра, чтобы мы могли забить на эту долбанную Эспаду и, наконец, разобраться между собой.

Легко сказать. Но Бьякуя знал, что не умрет, даже если не найдет нужных ответов. Не здесь, не сейчас, не так… «Кучики не проигрывают». Слишком многие веками оплачивали эти слова своей кровью, а потом и надеждами. Купленные такой высокой ценой, они станут правдой, он сделает для этого все. Возможно, заплатив не меньше, но и немногим больше своих предшественников. Кажется, Бьякуя понял истинное значение хранившихся в додзе мечей. Постиг, почему так трудно взять лишь один из них и как прекрасно не выбирать вовсе.

— Я доживу.

Только когда хлопнула дверь, он осознал, что Зараки оставил его без такого же обещания. «Проигрывают ли Зараки»? Какую вообще игру способны вести те, кто нарекает себя в честь каких-то незначительных зарубок на собственном клинке, безошибочным чутьем определяя, какие из них важные, а какие — ни черта не стоят? Он бросился вперед за ответом, но перед домом было уже пусто. Он нажал на кнопку рации и услышал только собственный голос: «Вернись». Брошенный Зараки передатчик валялся на полу.

2014-01-03 в 17:47 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
***

Когда в городе грянули первые выстрелы салюта, он разглядел в оптический прицел фургон мороженщика, взбиравшийся на гору слишком резво для такой развалюхи. Бьякуя аккуратно стер платком со лба пот. Убедился, что дышит ровно и спокойно. Едва машина поравнялась со стеной поместья Шиба, он нажал на спусковой крючок, целясь в детонатор. Заложенные под стеной мины продемонстрировали прекрасную цепную реакцию, засыпая дорогу камнями. Бьякуя молниеносно перезарядил винтовку. Второй выстрел активировал снаряд под водонапорной башней. Обрушившаяся вода смыла грузовик прямо к дому. Пока Бьякуя перезаряжал винтовку в третий раз, рванули несколько растяжек у сараев, поднимая в воздух облако стальной стружки и болтов из мастерской, врезавшихся в бок грузовика словно пули. Фургон оказался предсказуемо бронированным. Ничего… Бьякуя улыбнулся. Для его уцелевших противников войти в дом в поисках убежища сейчас все равно, что прогуляться по минному полю. Там под каждой второй доской пола граната; взорвется одна — взлетит все поместье. Выбраться наружу для них — значит, оказаться на скользких мокрых камнях и открытом пространстве, которое прекрасно простреливается.

— Кто вы и что выберете? — пробормотал Бьякуя.

Где-то на востоке зашумели лопасти вертолета. Ожидаемо, но все равно скверно. Система мостов, которые можно использовать, чтобы не попасть в ловушки, расставленные по земле, сверху как на ладони. Бьякуя отбросил винтовку, схватил гранатомет. Выстрел выдаст его местоположение, но это неважно. У него не одна удобная точка. Вдох, выдох, пауза. Выстрел. Один из топливных баков вспыхнул, но, прежде чем вертолет охватило огнем, две крохотные фигуры оторвались от борта. Не сразу, но раскрылись купола парашютов. Фигуры в небе — отличные мишени для снайпера. Бьякуя снова взялся за винтовку. Рядом рвануло, засыпая его листвой и ветками. Тех, что оказались внизу, не стоило оставлять без присмотра. И гранатометы у них тоже имелись. Бьякуя улыбнулся и, намотав на здоровую руку веревку, оттолкнулся от площадки, меняя диспозицию. Листва скрыла его перемещение. Оказавшись на новой точке, Бьякуя взобрался на площадку повыше. Потраченное на передислокацию время стоило ему одного парашютиста, который успел приземлиться; второй все еще болтался в воздухе. Но Зараки не мог их не заметить. Бьякуя оставил этих людей ему, тем более, что человек, прятавшийся за грузовиком, теперь был у него как на ладони. Улькиорра Шиффер. Слишком маленький на фоне своей большой и, судя по всему, уже перезаряженной игрушки. Странная ночь, если она вывела на охоту тех, кто обычно предпочитает командовать сражениями, а не мараться в крови. Он один или… Бьякуя вгляделся в прицел, рассматривая темную полоску кустов. В зарослях быстро мелькнула тень. Нет, не один, и в дом они с напарником не пошли. Интересно.

Он снова взглянул на торговца секретами из Эспады. Прицелился. Улькиорре повезло в последний момент интуитивно уйти с линии огня. Пуля прошила лишь его плечо. Шиффер не разочаровал. Поняв, что за машиной ему не скрыться, рухнул на землю и закатился под днище. Бьякуя не успел оценить тяжесть его ранения, но этот выстрел дал ему время осмотреться. Он обернулся, глядя в бинокль ночного видения. У озера грянул взрыв. Если им повезло, одним врагом меньше, хотя, возможно, мины сработали на осколки падающего вертолета. Неожиданно для себя он понял, что улыбается, небрежным движением стряхивая с волос листву. Было бы немного скучно, окажись удача всецело на его стороне. Сегодня многого хотелось: пороха, крови, настоящей войны, которая сделает голову пустой, а душу сухой, словно бумага для каллиграфии.

Бьякуя быстро перевел взгляд на площадку, где должен был находиться Зараки. Тот сидел, прислонившись к дереву и, как показалось, не проявлял к происходящему никакого интереса. Чего он ждет? Бьякуя потянулся к передатчику, поздно вспомнив, что у Кенпачи его нет.

— Дурак. — Обвинение совершенно справедливое, учитывая, что на мосту появились два человека с автоматами. Парашютисты быстро освоились. Они здраво предположили, что у площадок должны быть лестницы, и нашли их. Или взобрались на деревья с помощью «кошек». Снять их? Бьякуя резко развернулся, контролируя собственную площадку. Человек в черной одежде и маске метнулся от кустов к машине, двигаясь по ломаной траектории, которая говорила, что от снайпера он уходить умеет. Предсказать его движения было невозможно, Бьякуя даже не стал тратить на это время, пустив ему пулю под ноги. «Эспада» отступил, снова скрываясь в кустах, но Бьякуя заметил прикрепленный к его уху передатчик. Нажал кнопку на своем, пытаясь поймать чужую частоту. Что ж, Абарай свое дело знал.

— Ты как, дебил? Я же сказал не высовываться.

— Сам дебил. Хочешь, чтобы меня взорвали как вертолет? Заткнись, нас могут слушать.

Судя по этой перепалке, опытный «танцор» — Джаггерджак. Предложение взорвать грузовик Бьякуе понравилось. Вот только еще один гранатомет у него на следующей точке. Ничего, он скоро на нее переберется, а пока просто нужно успевать контролировать две позиции.

Пока Бьякуя изучал площадку перед домом, парашютисты добрались до середины моста. Он взглянул в прицел на «точку» Зараки. Того уже не было на месте. Бьякуя быстро оглянулся. Джаггерджак предпринял еще одну попытку добраться до машины. Рискованную, несмотря на то, что он по-прежнему перемещался прыжками кошки, которая охотится на мышь. На этот раз Бьякуе потребовалось два выстрела, чтобы вернуть его в кусты. Перед тем, как исчезнуть, Джаггерджак метнул в сторону грузовика какой-то предмет. Рассмотреть его до того, как он скрылся под днищем, Бьякуя не успел. Снова поменять позицию или сначала снять одного из наемников на мосту?

Он оглянулся. Эти двое двигались медленно и осторожно, напряженно вглядываясь в темный лес под собой и наставив автоматы на стволы деревьев, к которым крепился мост. Бьякуя нахмурился, перезаряжая винтовку, а потом понял: что-то не так. Они шли, практически прижавшись друг к другу. И если второй был просто обвешан оружием — связка гранат на поясе, по автомату в каждой руке и снайперская винтовка за спиной, то первый шел лишь с парой пистолетов в кобурах, вытянув вперед руки со сжатыми кулаками. Впрочем, никто из них не обратил внимания на то, что конструкция под ногами прогнулась немного больше, чем под весом двух тел. Такие нюансы мог заметить только тот, кто часто ходил по гнилым доскам. Бьякуя сразу увидел Зараки. Тот быстро перемещался под мостом, вцепившись руками в перекладины и сжав в зубах нож. Почему он просто не пристрелил этих людей?

«Пуленепробиваемый щит», — догадался Бьякуя. Неидеально, конечно, но достаточно эффективно. Если он выстрелит со своей точки, того, кто несет эту штуку, скорее всего, отбросит, но второй успеет добежать до площадки и скрыться за стволом. Что ж, они имеют дело с профессионалами. Бьякуя никогда не был одним из них, он считал, что знакомая территория, отличная подготовка, ум и знания, собранные о противниках, дают ему большое преимущество. Увы, даже интуиция и навыки палача не делали его солдатом.

2014-01-03 в 17:49 

Puhospinka
С капитаном Зараки время летит незаметно
А вот Зараки был им. Он не обдумывал планы, взвешивая риски, не искал выхода из сложной ситуации, ему нужно было выполнить задачу, которую, за неимением командиров, он сам себе поставил. И просто сделал резкий рывок на грани человеческих возможностей. Он вывел их из строя своей наглостью. Резко зашатался мост, пока Зараки летел по нему, руками перебирая перекладины с ловкостью обезьяны. Даже наемник, казавшийся более опытным бойцом, не вспомнил об оружии. Что-то выкрикнув, он вцепился в канаты, пока его напарник летел в разверзшуюся под ним пропасть. А ведь от продуманного марша к цели этот кошмар отделяли всего один рывок и два взмаха ножа. Подрезав опоры, Зараки вцепился рукой в одну из перекладин и вместе с частью моста рухнул в лес.

Бьякуя скользнул взглядом следом и увидел, как спружинили о толстый ствол подошвы армейских ботинок. Зараки приземлился безупречно и тут же метнулся под прикрытие широкого ствола. Бьякуя бы выбрал кусты. Поляна казалась слишком «лысой», между деревом и зарослями оставалась широкая полоска выгоревшей на солнце травы, в лунном свете казавшейся серебряной. Он посмотрел вверх и понял, почему Нойтора Джируга заслужил славу безупречного наемника, не приплачивая журналистам за рекламу. Он был ловок. Сумев в последний момент уцепиться за рухнувший мост, этот тип все же с него спрыгнул, не позволяя перекладинам и канатам отбросить его на слишком большое расстояние от наглого противника. Спустившись по дереву, за ветви которого он ухватился при падении, с ловкостью змеи, худой Нойтора легко укрылся за одной из них. Метнув гранату, он оглушил Зараки, воронкой отрезал его от одного из ближайших укрытий. Теперь тому требовался куда более длинный рывок по открытой местности, чтобы перебраться в более надежное укрытие. Хуже всего было то, что Бьякуя, слишком занятый наблюдением за Зараки, упустил шанс пристрелить его противника. Нужно было срочно переместиться на площадку к гранатомету. Пули не летят по такой ломаной траектории, и Нойтора это прекрасно понимал. Он метался между тремя широкими ветвями. Граната, автоматная очередь, бросок в тень. Отличная тактика. Он выматывал противника, не позволяя оторвать от себя взгляд ни на секунду, при этом у него было время постепенно перебираться к более удобной позиции. Корни дерева торчали из земли, размытой весенними дождями. Бьякуя прекрасно знал, что между ними можно пробраться, оставаясь практически незаметным для соперника. Отличная позиция для снайпера. Зараки не сможет из-за темноты определить точное положение противника. Для того, наоборот, вся поляна будет как на ладони. Впрочем, Зараки это явно не волновало. Он сидел, прислонившись спиной к широкому стволу. Чуть опустив веки, словно о чем-то задумался, он лишь плотно зажимал пальцами уши, когда рядом гремел очередной взрыв, и стряхивал с волос облетевшую листву.

«Что ты творишь?». Увы, у него не было возможности спросить Зараки. Бьякуя зло обернулся. В его собственном секторе все было спокойно: небольшая тень на земле доказывала, что Шиффер все еще под машиной; движение кустов, слишком резкое, чтобы их так мог потревожить ночной ветер: Джаггерджак выбирал позицию для очередного броска. Это могло подождать.

Зараки и его противник, кажется, тоже объявили временное перемирие. По крайней мере, гранаты больше не летели. Зараки рассматривал свои пистолеты, положил рядом ружье, словно не зная, что с ним делать, и немного сдвинулся — на более удобную позицию. Бьякуя сглотнул, на висках выступил холодный пот. У Зараки не двигались ноги. Совсем. Он перекладывал их, напрягая мышцы рук, словно два безжизненных бревна, но не выглядел напуганным или злым. Просто немного усталым. Бьякуя понял, что это он сам злится. На себя, на эту нелепую войну, которую затеял с абсолютной уверенностью в своих силах.


В этот момент под его собственным деревом грянул взрыв. Он был такой мощный, что Бьякую швырнуло вверх. Не одна граната, а целая связка, прикрепленная у гигантских корней так, что те оказались выкорчеваны из земли. Дерево падало. Бьякуя бросил винтовку, чтобы держаться за ветви, пытаясь перебраться на соседние деревья. Но чем ближе оказывался к земле, тем громче звучали взрывы. Уже невозможно было понять, его все еще атакуют или сработали поставленные им с Зараки ловушки. Уже у самой земли его отбросило назад очередной взрывной волной. Огонь опалил одежду, из оглушенного уха потекла кровавая жижа. Бьякуя с такой силой ударился спиной о землю, что наверняка взвыл от боли, но не услышал собственного голоса. Не из-за бушующих вокруг взрывов, их он сейчас тоже не слышал. Странно, что губы кривила улыбка. Его обыграли так примитивно… Моток из нескольких тонких проволок, вот что Джаггерджак швырнул Шифферу. Другие их концы он прикрепил к кустам. Пока Улькиорра дергал тонкие стальные нити, создавая видимость засевшего в кустах напарника, тот спокойно отправился на поиски точки снайпера. О ее местоположении нетрудно было догадаться по траектории выстрелов. В конце концов, Бьякуя всего лишь мальчик из додзе, царек даже не своей, а чужой горы. «Кучики все же проигрывают». Какое несвоевременное откровение.

Бьякуя попробовал сесть. Несмотря на головокружение и огненную пелену перед глазами, ему это удалась. Значит, он был в лучшем положении, чем Зараки, человек, которого Бьякуя затащил на эту бойню. Руки ощупывали землю в поисках оружия, но его рюкзак с припасами и винтовка улетели куда-то в лес. Остался только меч. Хороший, дорогой, но безымянный. Один из их многих, хранившихся в доме Шиба. Сколько он ни вглядывался в него, не мог увидеть в этой железке ни один из клинков, которые остались в доме его клана. Этот меч не предлагал ему ни решимости до последнего защищать то, что дорого, ни жажды убийства. У него еще не было собственной воли, он просто полагался на хозяина, который сейчас не знал, что делать. Разве что подняться? Бьякуя выпрямился, прекрасно понимая, что на фоне разгорающегося пожара представляет собой отличную мишень, но не чувствовал необходимости вести себя осторожнее. Страха не было. Он все еще не умел бороться за свою жизнь, потому что ее ценность понимали другие, а он лишь долгие годы притворялся, что прислушивается к их словам. Что же он на самом деле мог? Бьякуя снова улыбнулся. Ах да, быть демоном, всегда готовым к кровавой жатве. Меч выскользнул из ножен, и Бьякуя метнулся в пламя. Лишить своих врагов их преимущества, возможности видеть и слышать…. Он взорвет эту гору. Да, для Шибы она чего-то стоит, но его место не здесь. Он потом разберется, где оно — если успеет.

Продолжение следует

2014-01-13 в 12:56 

RedShinigami
"Оплакивай потери, потому что их много. Но празднуй победы,- потому что их мало." (с)
Жажда ненависти...вымотала душу. Отчаянно хочу хэппи энда для этих двоих, чтоб белый песок, море , Ячиру выходит из воды и машет Бьякуе и Зараки...черт с этими ногами, пусть, гад такой, жив будет только. И Бьякуя пусть оттает, пожалуйста...если бесконечный ангст и несчастье, да еще все это венчает смерть,-то это будет слишком горько, правда. Получится, что смысла жить для них просто не было, что они оба просто монстры из тьмы, во тьму и ушедшие. Пожалуйста, пусть им будет хоть немного света...

Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Seireitei Toshokan

главная